Понедельник, 21 июля 2008

В деревне Александрово

Деревня Александрово Дмитровского района находится на самом краю Московской области, практически в конце Рогачевского шоссе. С пригорка, на котором она раскинула свои дома, вдалеке видны Тверские леса. Мимо этой деревни мы проезжаем настолько часто, что она давно стала восприниматься как обычный фон привычной дороги — несколько домов вдоль изъезженного шоссе. И привлекла она мое внимание совершенно случайно: согласно архивным источникам в Александрове находилась часовня, выстроенная в 1906 году в память односельчан погибших в русско-японской войне. Увековечивание такого памятного события — редкость для московской области и необходимо было проверить на месте, осталось ли что-то от этой часовни. И хотя вероятность её сохранности была крайне низка, я все же решила убедиться в этом лично.

Первый заход оказался неудачным. Возвращаясь в Москву из Тверской области, остановились на перекрестке Рогачевского шоссе и главной улицы деревни. Я вышла из машины и отправилась вглубь деревенской улицы по левую сторону от Рогачевки. На мое удивление деревня оказалась гораздо больше, чем я думала. Те несколько фасадов, что мы постоянно видели, оказались лишь маленьким краем, улица уходила куда-то глубоко в заросли яблонь и сирени. Пришлось зайти довольно далеко, прежде чем я, наконец, увидела работающих в саду мужчину и женщину. Поздоровавшись, спросила, не знаю ли они хоть что-то про часовню. Ответ меня расстроил — женщина с уверенностью утверждала, что в этой деревне нет и никогда не было никакой часовни. Старик ее поддержал. Пришлось осторожно поинтересоваться, местные ли они? Мой вопрос был встречен с обидой — они местные, жили здесь всегда, никакой часовни в Александрове не было, иначе старики бы рассказывали.

Приунывшая, я возвратилась к машине. В том, что часовня здесь была, я не сомневалась, а значит, от нее не осталось даже памяти. Вот этот последний момент меня и расстроил — потеря памяти.

Во второй раз я решила сходить на противоположную сторону деревни, исключительно для проверки.

Улица на правой стороне Александрова понравилась мне больше. Проезжая часть была не такая широкая, как левая и вся улица от этого казалась уютнее. Проходя мимо старых домов с резными наличниками, я видела то густые сады, то спуск с холма, на котором стояла деревня. Настроение стало лиричное, деревня мне все больше и больше нравилась. Одно было плохо — стояла страшная жара, на улице ни души и спрашивать было не у кого. Я шла дальше вглубь и, наконец, увидела людей. Две женщины сидели на кучке бревен у забора, они выглядели разморенными, возможно недавно парились в бане. На бревнышке рядом стояла тарелка с салатом и пустые уже стаканы, у ног их картинно развалившись, лежала собака.

И я решила подойти. Они приветливо поздоровались и в ответ на мой вопрос, была ли в этой деревне часовня, неожиданно для меня хором ответили — «Да, была. Нет, не сохранилась, но была точно, старики рассказывали». Пытаясь пояснить, где именно стояла часовня, женщины запутались и решили позвать свою бабушку.

Зинаида Егорьевна, так она мне представилась, оказалась удивительно обаятельной старушкой, приветливой и улыбчивой. Она тут же согласилась пойти и просто показать мне, где именно стояла часовня. От своих внучек, испугавшихся, что идти надо далеко, она только отмахнулась.

— Нашей бабушке 77 лет, — напутствовали меня внучки, — она медленно и тихо говорит, но у нее с головой и с памятью все хорошо, так что не волнуйтесь!

И мы отправились с Зинаидой Егорьевной обратно по той улице, по которой я пришла. Шли мы медленно и по пути она успела рассказать много интересного. И о своем отце, оглохшем в детстве от болезни, о войне и немцах, стоявших в их избе в сорок первом, о колхозе, о колосках и телятах, ну и конечно о часовне.

— Сама я часовню «живьем» не помню, — говорила моя собеседница, — но хорошо помню кирпичи от нее, долго они валялись на дороге. Как бежишь за молоком, так все через эти кирпичи. Кирпичная была наша часовня. До войны еще там лежали.

К сожалению, бабушка не помнила, как называлась часовня, но предположила, что может в другом конце деревни кто может знать, там тоже еще остались старики. Я ей и рассказала о своей первой неудачной встрече.

— Ага, кажется я догадываюсь с кем ты говорила, милая. Я с ней в колхозе вместе работала. Она никогда не признает часовню. Никогда.

Тут мы останавливаемся, Зинаида Егорьевна чуть отдыхает и сбивается на новую тему.

— Мой отец был глухой, так случилось. Вот его в солдаты и не забрали. А потом пришли немцы в Александрово, кажись в декабре это было, помню холодно было очень и мы на санках катались.

— В нашем доме остановились офицеры, а в доме напротив, он большой дом, не то, что наш, там ихний штаб был. Немцы все в штабе окно открывали, это в декабре-то! и смотрели в сторону Конаково, все ждали, что наши нападут. Ходили они к речке за лес, там у них пост был. На этом посту и стояли, чтоб наши не пришли.

— А у отца моего были валенки такие, — и Зинаида Егорьевна руками показывает, до каких пор доходили высокие отцовские валенки.

— Так вот, немцы пришли к отцу и валенки стали просить, им на пост идти, а холодно же. Показывают на часы, вот, мол, сколько времени пройдет, мы вернемся и валенки отдадим. Забрали валенки, отец переживал. Так ведь потом пришли и правда отдали!

Зинаида Егорьевна смеётся, и мне тоже кажется эта история удивительной. На мой вопрос, обижали ли их немцы, она ответила, как бы припоминая:

— Нет, не обижали. Видно хорошие были люди.

Потом, немного подумав и, молча пройдя несколько шагов, она добавляет:

— А может и не успели. Чего там они у нас стояли, всего-то десять дней. Помню, ходили к маме и все просили, мутер-мутер! — и она делает руками такие движения, как будто доит корову.

Мы идем дальше, бабушка вновь вспоминает своего отца, как он работал в Москве, учился сапожному мастерству и жил у своего хозяина. Как убежал из города, когда началась революция. И шел пешком по шпалам от Савеловского вокзала в сторону дома. Именно тогда, во время своих скитаний он сильно простудился, после чего и наступила глухота. Зинаида Егорьевна вновь вспоминает войну.

— А еще помню, как мы с ребятами лазали смотреть на убитого немца. Так мы называли раненого в соседней избе. И в штаб тоже лазали, глупые были… Вот помню, как сейчас помню, карта такая большая на столе лежала, на ней все не по-нашему написано, а в серединке написано было «Москва». Вот хоть не по-русски, а я точно поняла, что это Москва! Вокруг надписи жирный круг был красного цвета и небольшой разрыв в нем. Это я как сейчас помню.

Зинаида Егорьевна вновь остановилась, дорога шла с подъемом и старушка быстро уставала. Мне в какой-то момент даже стало неловко, что я потащила ее в жару так далеко. Но слушать ее было очень интересно! Рассказывала, как голодно было, как они спасались щавелем, берегли зимой картошку, а ее бабушка пекла лепешки из травы.

— Пришла к нам в дом какая-то женщина, спрашивает, что вы едите? Бабушка подала ей тарелку со своими лепешками. Женщина пальцами их помяла и ушла. Кто такая была и зачем приходила, я не помню, но зато так ясно помню, — старушка остановилась и закрыла глаза, — белая чистая тарелка, на ней лежат лепешки и женская рука с яркими красными ногтями.

Затем вспомнился её учитель, родом из Рогачева. Как он ходил вместе с детьми на поле, помогая им подбирать оставшиеся колоски. Как играл соседский парень на гармошке, как она, восемнадцатилетней девушкой уехала в сорок восьмом в Москву и завербовалась на работу грузчиком в Северном Речном порту. Потом снова вспомнилась война.

— И еще помню, был бой. Один всего, но очень страшный. Много наших солдат убило, вон там, — рука показывает на поле с мирно пасущимися коровами. — Так после боя немцы пошли и с мертвых снимали рукавицы, телогрейки, шапки и штаны. Помню, какое все это было новое, совсем новое.

— А потом немцы ушли. Собрали все свои вещи, на лошадок все погрузили и ушли. Говорили нам, что пошли в Москву.

— Так что наши бабы-то учудили! Немцы уходят, а они за ними, мол, куда вы!

Она весело смеется и одаривает баб этих таким крутым словечком, что я от неожиданности спотыкаюсь.

Тут же Зинаида Егорьевна мелко крестится со словами «прости меня, Господи, грешную» и осторожно косится на меня, но я уже справилась и смеюсь вместе с ней.

— Страшно бабам одним в войну-то, очень страшно. — вдруг посерьезнев говорит она и мы некоторое время обе идем молча.

— А потом пришли наши, неожиданно пришли. А нас никого нет, все почти в лесу тогда были. Пришли они, соколики, а дома все открытые да пустые. А потом мы с лесу возвращаемся, а они к нам — слава Богу! Думали уже, что всех в деревне немцы перебили.

— А вот муж мой родом из Калининской области, из Оленинского района, это там где Ржев. Так вот его отца немцы в войну расстреляли, когда их деревню заняли. И мать тоже расстреляли, она мне сама рассказывала...

Я замираю, до сих пор моя собеседница показывала четкую ясность ума и памяти, редкую для ее возраста. Неужели жара подействовала? А она тем временем продолжала.

— Вывели их на расстрел, а мать то и просит немцев, мол, дайте с ребенком проститься. А те нет, толкают ее и к забору. Так поставили да и дали очередь. Всех и постреляли. А мать-то мово мужа не убили, отца убили, а ее не до смерти, она потом как-то выползла. Сама мне и рассказывала про это.

— А вот в том конце деревни был большой такой дом, богатый. Жили там старик со старухой. Так они немцев встречали хлебом да солью. А когда наши пришли их арестовали и увезли.

Мы подходим к перекрестку деревенской улицы и Рогачевского шоссе. Зинаида Егорьевна прерывает рассказ, выходит на середину перекрестка и задумывается. Раскинув руки, как бы прикидывая, как стояла часовня, она примеривалась то к одной стороне перекрестка, то к другой. Наконец вспомнила и остановилась.

— Вот здесь она и стояла, часовня-то.

Перекресток Рогачевского шоссе в деревне Александрово — место, где стояла часовня.
Перекресток Рогачевского шоссе в деревне Александрово — место, где стояла часовня.

— Ну вот, вроде все показала и рассказала, — старушка мягко улыбается и разводит руками.

От моего предложения довести ее обратно на машине она отказывается, мол, ходить надо, пока ноги ходят. Мы с ней очень тепло прощаемся, а напоследок Зинаида Егорьевна вдруг мне говорит:

— Всякое бывало, и тяжело бывало, но вот что хочу сказать. Раньше хоть на сенокос, хоть на жатву, но шли бабы с песнями, да принарядившись, а нынче, — она замолкает и поднимает к небу глаза, ища нужное слово, но не находит его и с досадой говорит — Деньги! Только деньги и деньги.

Я молча киваю головой, ответить мне нечего.

— Счастливой дороги! — машет она нам рукой, улыбаясь на прощанье.

И мне кажется, что в ее улыбке сквозит материнская жалость ко всем нам, к таким непутевым наследникам непростой жизни этих стариков…

Филиппова Елена
Русские дороги
Фотогалерея
альбомы:
cлучайные фотографии:

Церковь Иконы Божией Матери Смоленская. Вид с северо-востока





Самая длинная ночь в году...


Русские дороги |Фотогалерея | ЖЖ | Почта