Воспоминания С.Г. Петровского.

Пожар 1884 года.

Проснулся от сильного стука железом по железу и вижу, что высокий молодой мужик бьет обухом по верхней створке лежанки, очевидно, хочет выломить створку из печки. К мужику подбегает мой старший брат Коля и останавливает его.

Постель пустая. Все мои братья уже встали. Дверь открыта, открыты и окна. В новенькой пусто, куда-то вынесена вся обстановка. Вскакиваю, одеваюсь и выбегаю в сени. Там также пусто. Дверь в кладовую, обычно запертая на замок, открыта. Бегу на улицу, и сразу же передо мной открывается картина пожара. Ряд изб в огне. Огненные языки вырываются из окон, лижут стены, прорываются сквозь крышу. Клубы дыма, то черные, то седые далеко уходят в небо. Шум, треск.

Помню, приковала

меня картина мужика на крыше избы рядом с горевшим домом. Вот он берет ведра с водой, часть выливает на себя, остальное расплескивает на крыше. Пустое ведро по веревке спускается вниз, наполняется водой и снова тянется вверх, Это церковный сторож Никита Павлов - старик, николаевский солдат - организовал защиту своей избы. Она у него крыта тесом, и это облегчает защиту.

Изба эта была второй от нашего дома и стояла на том месте, где теперь стоит домик Анны Павловны. Никите удалось отстоять свою избу, и пожар в эту сторону дальше не двигался.

Все наше скромное имущество было вынесено на луг к ручью за огород дьячка. Только что перед этим в Петров день траву скосили и убрали. Вытащенное имущество лежало в куче в большом беспорядке.

В кладовой, обычно занятой сундуками с бельем, развешанными на особых шестах овчинными шубами нашей многочисленной семьи, мешками с валяными сапогами, совершенно было пусто. Это мне очень понравилось с братом Арсей. В пустой кладовой звуки получали особый оттенок. Кому-то подвернулся под руки небольшой поддужный колокольчик. Передали его нам. У нас сейчас же явилось желание лихо прокатиться с колокольчиком. Я стал лошадью, колокольчик взял в руки. Арся вместо вожжей ухватился за конец моей рубахи, и мы весело поскакали мимо амбара вдоль изгороди туда, где лежали вынесенные вещи. Все уже вытащили, да и пожар стал затихать, поэтому все стали спокойнее. Было уже около 9 часов утра. Нужно было, и подумать о завтраке. Тут же на лугу, недалеко от вещей, около кустов развели самовар. Дело было 2-го июля по старому стилю. День был чудесный, самовар жаркий, настоящий сенокосный. У меня осталось самое приятное воспоминание от чаепития на отрытом воздухе на скошенном лугу. По всей вероятности, с удовольствием пили чай и взрослые. Беда прошла, а потрудиться пришлось немало, поэтому можно было и отдохнуть.\

Как добро водворялось на место, ничего не помню. Не помню и картины пепелища, а, несомненно, вместе с отцом был в селе на пожарище. Обычно мы, маленькие ребята, сопровождали отца в его неслужебных прогулках. После мне рассказывали, что пожар начался в избушке у одной бобылки, жившей на задворках приречного посада. Сельчане в этот день сенокосничали в пожне, и еще до восхода солнца все взрослые и трудоспособные ушли на сенокос. Загорелось, кажется, оттого, что был худой стояк у трубы. Крыша была соломенная. Погода стояла жаркая, сухая. В высохшую солому попала искра, и солома вспыхнула. Стройка была старая, улица узкая, промежутки между домами были маленькие, избы были крыты главным образом соломой. Одним словом все содействовало тому, чтобы огонь очень быстро забрал силу. Сгорели оба посада нашего конца от избы Никиты - сторожа до рва. В приречном посаде осталось две избы: одна Асена - на том месте, где стояла лавка бывшего кооператива, другая - Степеньки Слепого, находившаяся за Асеновой избой. Тлела изба Авдотьи Фокиной, стоящая около болота в одну линию с амбарами.

Очевидно, ветер был несильный и тянул на реку. При ветре "север" и "северо-восток" выгорел бы и тот конец, не спас бы и ров. Если бы ветер дул на юг, то Никите не отстоять бы своей избы, и после него загорелась бы и изба Егора Васильева, стоявшая на месте избы Марии Вёрткой. С избы Егора Васильева перебросило б на наш дом. Северная сторона крыши дома, направленная к селу, была крыта соломой, соломой же был покрыт широкий двор, примыкавший к дому. Защиты в виде берез ещё не было. Самая большая в настоящее время берёза (береза с железным обручем) в то время была маленькой берёзкой, только что поднявшейся над изгородью.

наверх
Село до пожара.

По моим теперешним подсчетам, основанным на списке домохозяев 1886 года, выгорело больше 30 домов, в том числе 28 дворов крестьян, занимавшихся сельским хозяйством. Сколько выгорело бобыльских дворов, подсчету не поддается.

Улица была очень узкая. Избы приречного посада стояли примерно так же, как и теперь, но зато противоположный посад шел по прямой линии от места среди села к спуску с горы около дома Николая Александрова. Вся теперешняя улица-лужайка, засаженная деревьями, была занята избами и дворами. Там же, где теперь стоят избы, были огороды. Понятно, что при такой ширине улицы весной и осенью была непролазная грязь.

Избы были старинные, из толстого леса. У более исправных крестьян было по две избы. Тип избы был несколько иной, чем теперь. Сруб рубился высокий; внизу устраивалось подполье такой высоты, что в нем можно было стоять, ходить, поэтому в самой избе было не высоко. На улицу прорубалось 3 окна, рамы были волоковые, в наиболее старых избах открывающаяся часть поднималась кверху. До князька палуба связывалась рублеными бревнами. В перед избы крыша выступала навесом настолько большим, что под окном могла встать телега и во время прямого дождя остаться не замоченной. Очень много изб была покрыто соломой, часть - тесом; некоторые, особенно надворные постройки, были покрыты дранью - гонтом. Лучинка-дранка в то время кровельным материалом не употреблялась. Некоторые избы были черные. Так, курная изба была у Захара Антонова.

Не знаю, по чьей инициативе: своей ли собственной, волостного ли начальства или земского страхового агентства, село решило расширить улицу. Заинтересованность была общая, поэтому начинание прошло гладко. По всей вероятности, больше было споров из-за мест, и тут, конечно, более сильные постарались захватить места получше, но до меня не дошло никаких отражений этой борьбы.

наверх
Отрывочные воспоминания от лета 1884 г.

От лета 1884 г., когда мне было 3 года, сохранился в памяти еще только один случай. Очевидно, дело было вскоре после пожара, так как еще сенокосничали. У нас на улице под окнами было развалено сено, привезенное не то с чищобы, не то из зада луга, где много было пней, кочек и кустов. В селе колодцы погорели, и соседи ходили за водой на наш колодец. Мы, ребята, возились около сена. У колодца Иван, сын Василия Павлова, доставал воду. Вот он надел ведра на коромысло, поднял на плечо и направился домой. Вдруг слышим тревожный крик: "Змея, змея!" Оказывается, обогнув угол новенькой, Иван увидел, что дорогу переползает большая черная змея. На тревожный крик сбежался народ. Недалеко были мои старшие братья. Кто-то был в сапогах, у кого-то оказался кол. Наступили на змею и тут же её убили.

наверх
Поездка к дедушке.

В феврале 1885 г. отец с матерью решили побывать в Талдоме у моего дедушки, отца матери, священника, жившего в большом торговом селе Талдоме по тогдашнему административному делению Калязинского уезда. Савеловской железной дороги еще не было, не было железной дороги и на Кашин. Поэтому проехать в Талдом из Загородья зимой можно было только по Николаевской (Октябрьской) жел. дор. до ст. Завидово, а оттуда на лошадях.

Поездка по этому маршруту обошлась бы довольно дорого. Тариф был высоким, к тому же прямых билетов не выдавали. Поэтому на билеты на нашу семью потребовалась бы больше 10 руб. в одну сторону. Затем довольно дорого пришлось бы заплатить ямщику за перегон от Завидова до Талдома. Бюджет отца был очень скромен, каждая копейка была на учете, поэтому решено было ехать на лошадях. Помимо сокращения расходов, это давало возможность побывать в Ченцах - на родине отца, и в Цавцине - у брата отца, и в Медведицком - у старшей сестры отца. Лошадь у нас была одна. Пускаться в такое далекое путешествие на одной лошади нельзя, поэтому сговорились с замельским крестьянином Ильей Петровым, что он будет кучером и для пары даст свою лошадь. Наш Чалка должен был идти в корню, а лошадь Ильи - в пристяжке. Илья был молодой, умный мужик. Хозяйство у них было крепкое - с устоями, поэтому можно было поручить попечению и нашу лошадь.

Маршрут был такой: Загородье, Бежецк, Цавцино, Ченцы, Медведицкое, Квашенки, Талдом - всего около 230 верст.

Поехали: отец мать, два моих брата постарше меня и я. Сестра Нюта, которой только что исполнился год, осталась дома на попечении работницы Марии и Фимы. Выехали, очевидно, в первое масленичное воскресенье в середине дня после службы. Масленица была ранняя и стояла настоящая зимняя погода.

От этой поездки у меня осталась немного впечатлений. Хорошо сохранилась в памяти картина зимнего пейзажа. Белое поле, освещенное солнцем, вдали темный лес. По узкой зимней дороге бежит наша пара, звенит колокольчик, скрипят сани. Илья сидит на облучке и изредка пощелкивает своим длинным кнутом. Погода морозная, но мы одеты тепло и нам не холодно. Один раз, как будто бы на перегоне из Юркина (исток Остречины, вблизи села Белое, от Белого в 5 км), вечером, когда сумерки совсем сгустились, видели волка, бежавшего по опушке леса. Хорошо запомнилась картина поляны с лесом на горизонте. 35 лет спустя, зимой, в феврале - месяце ехал вечером по той же дороге и вот в одном месте, выехав из оврага на поляну, вспомнил картину из раннего детства, и показалось, что это как раз и есть та поляна, где мы видели волка.

Из остановок смутно вспоминается остановка в Цавцине у дяди. Большая комната, отделенная от спальни тесовой перегородкой. Через дверь видна изразцовая лежанка. На ней сидит дядя, одетый в ситцевую рубашку навыпуск из-под застегнутого наглухо жилета. Изразцовую печь я видел впервые и белые гладкие плитки, украшенные синими цветами, произвели на меня большое впечатление.

В переднем углу на столе, покрытом чистой скатертью, собран чай. Входит Илья и, останавливаясь около порога, околачивает рукавицами валенки, очищает от сосулек заиндевевшую русую бородку, а потом начинает развязывать кушак. Задержался он на дворе, так как нужно было убрать лошадей. На родине отца в Ченцах ночевали у сестры отца, бывшей замужем за дьяконом. Наша Загородская обстановка била небогатая, и все-таки от дома в Ченцах у меня осталось впечатление бедности и недостатка. Мне доселе кажется, что дом Шавровых - это простая крестьянская изба со скамейками и как будто бы даже с полатями. Талдомский дедушка жил иначе. Там был дом с рядом комнат, с крашеными полами, с большими окнами с занавесками. Самого дедушку помню смутно. Он был болен, и нас, детей, к нему не пускали.

По дороге туда и обратно проезжали через Бежецк, но города и его жизни я не заметил. Помню только, как на обратном пути останавливались на Постоялой улице около магазина Галуновых и нам вынесли уже приготовленные покупки. Двухэтажный дом Галуновых показался мне очень большим.

На обратном пути в Ченцах Илья, по просьбе отца нарубил сучьев красной вербы и привязал их на запятках саней. В Загородье красной вербы не было, а отцу она нравилась, должно быть, по воспоминаниям детства. Чтобы развести её и был нарублен пучок сучьев и перевезен более чем за полтораста верст. Из посаженных весной сучьев пошел один. Так и была разведена в Загородье красная верба.

наверх
Моя родословная

По линии отца свою родословную могу довести до прабабушки, по линии матери - только до дедушки. Отец мой был сыном дьячка с. Спас-Ченцы бывшего Корчевского уезда Тверской губ. Гавриила Тихоновича Петровского, также кутейника по своему происхождению. Родина деда было с. Петровские озера Корчевского уезда, где прадед был пономарем или дьячком. Откуда был родом прадед и кем был его отец, не знаю. Можно только предполагать, что также был кутейником, так как время его жизни падает на XVIII век, отличительной чертой которого является господство сословного строя.

Наша фамилия получила начало по с. Петровские Озера. В старину при поступлении в духовную школу был обычай давать фамилию или по селу, в котором служил отец ученика, или по церкви этого села. Сын служителя Никольской церкви получал фамилию Никольского, ученик, отец которого служил при церкви Петра и Павла, учился под фамилией Петропавловского. Иногда фамилия давалась не по церкви, а по селу. Происходившего из с. Раевского называли Раевским, из погоста Павского - Павским и т. д. Так как дед был из с. Петровские Озёра, то и назывался Петровским. Его старшие сыновья при поступлении в Кашинское духовное училище получили фамилию Спасских по церкви с. Спас Ченцы. Поэтому старший брат отца Николай Гавриилович, служивший псаломщиком в с. Цавцино, носил фамилию Спасский. Его сын (мой двоюродный брат) Семен Николаевич Спасский был дьяконом с. Селищи - Хвощна. Ко времени поступления моего отца в школу вышло распоряжение, чтобы дети записывались в школе по фамилии отца, и осталась фамилия деда - Петровский.

Отец родился около 1845(?)-1846 года. Учился в Кашинском духовном училище и в Тверской духовной семинарии. Поступил в школу, когда уже наметились новые веяния, и бурса отживала свой век. Школа была тяжелая. Тяжело было от бурсатской учёбы-зубрёжки, от сурового бурсацкого уклада. Нелегко было и из-за бедности. По всей вероятности, немало пришлось пережить сыну бедного, обремененного семьей, дьячка во время продолжительного учения вдали от дома. Отец никогда не делился с нами - детьми воспоминаниями о своем детстве и о своей школьной жизни. Потому ли, что мало было радостного и не хотелось вспоминать тяжелые моменты прошлого?

Или, может, причина лежит в его малой общительности с нами, детьми. Склонен думать, что последнее вернее. Семинаристом отец был в шестидесятые годы - эпоху весьма интересную в истории русского общества и в особенности русской разночинной интеллигенции. Это были годы, когда разночинец пробивался кверху. Семинаристы тянулись к центрам, зачастую шли туда пешком. Вспомним Левитова. Поступали в университет. Пристращались к журналам, газетам. Это было время, когда произведения семинаристов - публицистов Добролюбова и Чернышевского широко были известны читающей России, когда "Луч света в темном царстве" Добролюбова и "Что делать" Чернышевского волновали молодёжь, когда всюду, включая и провинции, с нетерпением ожидалась следующая книжка журнала с очередной публицистической статьёй. Семинаристом Помяловским был дан бессмертный очерк бурсы. Семинаристы Успенский и Левитов писали рассказы из народной жизни.

Заварушка, происходившая в жизни, конечно, захватила и Тверскую духовную семинарию. Несомненно, и там были кружки по самообразованию, может быть даже с революционном уклоном, но надо полагать, что отец стоял в стороне. Вся его дальнейшая жизнь говорила о том, что юношеский период пережит им без особых исканий и без критической оценки традиций. Нигилизм шестидесятых годов не задел его. Возможно, что застенчивому семинаристу из бедной семьи дьячка, скромному в оценке своих сил, казалось весьма хорошим достижением окончить семинарию и получить право быть священником.

Весной, вернее, в начале лета 1867 года, отец окончил семинарию по второму разряду со званием богослова. Окончившие в первом разряде назывались студентами и имели право поступать в духовную академию. В январе 1868 г. отец получил место учителя народной школы в с. Зайцеве (Козьмодемьяновское тож) Нагорской волости Калязинского уезда. Это была одна из первых школ, открытых только что организованным земством.

О родословной по линии матери моя осведомленность не идет дальше, дедушки - отца матери, священника с. Талдом Калязинского уезда о. Фёдора Ушакова. Моя мать была одной из младших его дочерей, и, рано лишившись матери, росла под наблюдением старшей сестры Александры. Материальное положение дедушки было неплохое и по всей вероятности было выше среднего уровня тогдашнего духовенства нашей губернии. Это видно из того, что у него был хороший дом, и в нескольких верстах от Талдома на пустоши Ференке было несколько десятин купленной земли-сенокоса. Хозяин он был расчетливый. По словам матери, в длинные зимние вечера сортировал семенную рожь, отбирая по зернышку. 0чевидно, весь уклад в доме был проникнут хозяйственным расчетом. Эта сторона целиком была унаследована матерью. В нашей семье все хозяйство держалось на матери. Дедушка священствовал очень долго - до глубокой старости, дослужился до протоиерея и имел наперсный крест. По выходе за штат его священническое место, по тогдашнему обычаю занял зять - муж младшей дочери Надежды. Семья у дедушки была большая. Знаю, что было три сына: Алексей, Илья и Петр и четыре дочери: Александра, Елизавета - моя мать, Надежда и еще бывшая замужем за священником соседнего с Талдомом села Квашенок, но имя её не помню. Быт семьи был патриархальный. Мать была очень замкнута и с нами, детьми, совсем не делилась воспоминаниями о своем детстве, о жизни в доме отца, поэтому мои сведении о дедушке очень отрывочны и скудны.

Училась мать у своего отца дома и, конечно, по самому старинному методу и, пожалуй, больше церковнославянскому чтению, чем гражданскому русскому. Грамотность её была небольшая, умела читать и с трудом расписывалась.

наверх
Женитьба отца.

Как познакомились отец и мать, как происходило сватовство, когда была свадьба - об этом ничего не говорили ни отец, ни мать. Надо думать, что известную роль сыграло то, что отец учительствовал в Зайцево (Козьмодемьяновское) и что в Медведицком у него были родственники. Эти два пункта уж не так далеко от Талдома. Конечно, молодой учитель бывал на вечерниках в соседних к Зайцеву и Медведицкому селах и на них мог встречаться с поповною из Талдома.

Отец был застенчивым, скромным семинаристом, сыном дьячка без всяких связей и, чтобы протоиерей видного богатого села отдал за него свою дочь, должен был быть хороший сват. Кто-то был таким сватом. Впрочем, очень заносчивым в этом отношении дедушке нельзя было быть, так как нужно было думать об устройстве Лизы. За ней подрастала еще невеста-младшая дочь Надежда. Чтобы можно было оставить её хозяйкой талдомского дома, нужно было Лизу отдать на сторону.

Сватовство было принято, и Лиза Ушакова стала Петровской - женой зайцевского учителя. Дедушка отпустил её со скромным приданым, заключавшемся в девичьих нарядах, небольшом запасе белья, самоваре и нескольких чайный ложках. Денежного приданого не было. Полученное матерью приданое было скромным по сравнению с тем, что осталось её младшей сестре Надежде. Тут дедушкой было допущено некоторое неравенство, и этот факт был причиной того холодка, который долго чувствовался в отношениях нашей семьи с талдомскими родственниками. Только, когда подросло младшее загородское поколение и экономическое положение нашей семьи стало более прочно, наладилась связь с Талдомом.

Свадьба была в начале 1870 г. Больше полутора лет - почти до конца 1871 г. - отец прожил с молодой женой в Зайцеве на скромном учительском жалованье. Там у них родился мой старший брат Коля.

наверх
Получение священнического места.

Учительство для отца было временным занятием до приискания священнического места, а при тогдашних порядках в духовной консистории последнее было делом нелегким. Для того чтобы получить сносное место, нужно было иметь связи, влияние или средства для оплаты чиновникам их мнимых или действительных услуг по предоставлению места. У отца же не было ни влиятельных лиц, которые бы могли за него замолвить словечко перед секретарем консистории или лучше перед самим архиереем, ни денег, чтобы оплатить чиновникам их притязания на услугу. Но все-таки без "своего человека" в консистории не обойтись. Нужно было, чтобы кто-нибудь следил за освобождающимися местами, ставил об этом в известность, при открывающейся возможности подавал заявление. Из отрывочных рассказов отца знаю, что такой свой человек был и у него, и что один консисторский чиновник сообщил ему нужные сведения. Но так как плата отца, несомненно, была очень скромная, то надо думать, что чиновник этот был не из влиятельных и к тому же не имел сильных побуждений действовать энергично в отстаивании интересов отца. Поэтому понятно, что отцу долгонько пришлось дожидаться, да и полученное место было одним из самых последних. В конце 1871 г. отцу было предоставлено место священника в с. Загородье. Обряд был совершен тверским архиепископом Филофеем 22 ноября, в день праздника св. Михаила Тверского.

наверх
Загородье семьдесят лет тому назад.

В шестидесятых годах прошлого столетия (1860 --х), семьдесят лет тому назад Загородье было глухим медвежьим углом. Это был лесной, редко населённый край, далеко отстоящий даже от таких небольших захудалых провинциальных городов как Бежецк и Вышний Волочек. От Загородья до Бежецка 60 верст, а до Волочка 100 верст. Не проходили через край и бойкие торговые пути. Большая дорога из Бежецка в Волочек шла южнее Загородья. До Тверецко - Мстинской водной системы было около 75-80 верст. Река Молога, перерезывающая край своим верхним плесом, играла лишь роль сплавной реки. Только весной, перед Николо - Теребенской ярмаркой, проплывали из Бежецка люди с разными товарами.

Население было редкое. По Х-ой ревизии приходилось жителей на 1 кв. версту в Раевской вол. 12,7, Столоповской - 12,9 Рыбинской- 11,0 и в Заручьевсксй -8 ,8. Селения были небольшие-15-16 дворов, поэтому деревни в 60-80 дворов считались крупными. Разбросаны деревни были редко, и на 1 селение приходилось от 90 до 128 кв. верст. При таком редком населении значительная часть площади была покрыта лесом, создававшим основной фон ландшафта. Куда бы ни вышли - к околице ли деревни, или в поле, или на луг - чищобу - везде горизонт замыкался лесом. Леса были большие, вековые, и часто тянулись сплошным массивом более чем на 10 верст. Ряд деревень, вроде Хабарщины и Фомина, были островками среди дремуче го леса.

Загородье тоже было сжато лесами. С южной стороны почти к самому ручью подходил большой сосновый бор. За рекой пойма, за исключением небольшой прибрежной полосы, была покрыта смешанным лесом. По рекам росли столетние мохнатые, с раскидистыми сучьями ели. Низкие, потные места были покрыты лиственными лесами, главным образом, толстыми, более чем в обхват, осинами. Много было корявой, нестройной, разных возрастов ольхи. Среди лесной чащи пробивался стройный клён. На лесных полянах росли дубы, свидетели того, что когда-то реки были покрыты лесом несколько иного состава. По соседству с дубами гнездились раскидистые кусты орешника. Рябина и черемуха пробивались где - только можно. К воде лесных озерок жались калина и черная смородина. Местами лесные заросли переплетались диким хмелем. Получалась непролазная чаща. За поймой на песчаных холмах лесная картина была иная. Стройные, как свечи, сосны тянулись к небу своими верхушками, внизу был мягкий мшистый ковер, и после угрюмой заросли поймы сосновый бор казался светлым и просторным.

Около села с запада и севера была старая дедовская пашня, разбитая на традиционные 3 поля, но полевой простор тянулся недалеко. В какой-нибудь версте, а то, может быть, и ближе, начинались перелески из молодой березовой и ольховой поросли. 3а ними уже шли новые роспаши, чаще всего - нивы, т.е. пашни по вырубке, без навозного удобрения, рассчитанные на использование почвенных богатств, накопленных самой природой во время многолетнего отдыха. За этими нивами и перелесками разных возрастов, выросших на запущенных и истощенных нивах, начинался дремучий казенный лес.

Население было карельское, пришедшее сюда более двухсот лет тому назад и уже забывшее о своём переселении, считавшее себя исконным обитателем края. Кормились главным образом сельским хозяйством. Земли было достаточно, можно было расширить запашку, лишь бы были рабочие руки да необходимый основной и оборотный капитал в виде лошади с сохой и запаса семян. Система хозяйства была экстенсивная, рассчитанная на использование естественных природных богатств почвы. На окраинах устраивались нивы, дававшие хлеб и корм в виде яровой соломы и мякины. Благодаря этому была возможность держать на дворе лишнюю скотину, тем самым увеличивать количество навоза, вывозившегося на ближайшие к селению полосы. Запашка велась большая, поэтому в среднем крестьянском дворе хватало работы для пары лошадей.

Места, где устраивались нивы, начинались недалеко от деревни. Ванькины нивы, Аленинагушка, Курганы, Житенка, Гуккино - все это входило в район нив; даже в самом названии пустошей сохранилось указание на это - "Ванькины нивы", "Алексинагушка", "Коненагушка" (по-русски - Алексеева нива, Кононова нива). До землеустройства шестидесятых годов загородские крестьяне со своими нивами заезжали верст за 5 от селения, работая под Фоминым и на Чичевке, Гонге, под Тумпестами на Бору. Только что прошедшее землеустройство положило предел этим заездам, была указана граница, за которой начинался казенный лес, и куда уже не могли "ходить ни топор, ни соха". Но это ограничение, очень существенно указывавшее на необходимость отказа от экстенсивного хозяйства и через 15-20 лет вместе с системой выкупных платежей приведшее к тяжелому кризису, еще не успело оказать своего отрицательного влияния. Загородский кареляк еще был убежден, что произведенное отмежевание чересчур, большого значения иметь не будет, так как "землю в кошельке не унесешь", поэтому о перестройке системы полеводства не думал, а лишь только сократил район нив.

Из местных промыслов было распространено смолокурение. Дегтярные заводы были на берегу реки в конце села к Мокшицам. В настоящее время это место уже занято сараями и гумнами, и с трудом можно заметить бугры и ямы, оставшиеся молчаливыми свидетелями исчезнувшего промысла.

наверх
Пропуск для фото (Дегтярные заводы у д. Мокшицы)

Отход на промыслы не был развит. Только некоторые в поисках приработка иногда добирались до Волочка, где занимались подвозкой дров на тамошние фабрики. Отдельные крестьяне - главным образом бобыли - уходили в Рыбное (Рыбинск) работать на пристанях. В очень редких случаях отход становился длительным, и отходник совершенно отрывался от деревни. Примеры: уход брата Николая Богданова - Филиппа в Волочек, Анисьи - сестры Василия Михайловича Костычева - в Петербург.

По экономическому уровню большинство населения принадлежало по теперешней терминологии к среднему крестьянству, т.е. силами своего хозяйства без эксплуатации чужого труда добивалась таких хозяйственных результатов, при которых покрывались основные потребности.

Ярко выраженной верхушечной группы не было. Экономическое благополучие сильных дворов поддерживалось главным образом сплоченностью большой семьи, имевшей в своём распоряжении несколько взрослых работников, поэтому обычно с распадом семьи начинался упадок хозяйства. В сороковых годах сильным хозяйством считалось хозяйство Аксена Бреднякова. К шестидесятым годам хозяйство двух дворов братьев Аксёновых - Ивана и Филиппа, живших раздельно, уже сильно спустилось под гору. А в восьмидесятых и девяностых годах хозяйства внуков (правнуков?) Ивана Яковлева Бреднякова, Аксена Ефимова и Артемия Иванова уже значились в бедняцкой группе. Кроме Аксёна Бреднякова сильными хозяйствами были хозяйство Ивана Естифеева и Василия Иванова - деда Бровиных.

Было небольшое питейное заведение, отставной Николаевский солдат Асен торговал вином на вынос. Торговля шла не бойко, так как через Загородье большой дороги не было, и приходилось рассчитывать главным образом на местного потребителя, а небольшое село при твёрдости ещё старых, не пошатнувшихся, устоев не могло дать много потребителей вина. Других торговых заведений не было. Потребность в покупных товарах удовлетворялась главным образом покупками на ярмарках, происходящих у Николо - Теребенского монастыря и в ближайших сёлах: Раевском, Ворожебском и Кострецах. Железной дороги ещё не было, она открыта для движения в 1870 году, поэтому ни Максатиха, ни Малышево как торговые пункты не существовали.

Была небольшая кузница, работал в ней местный крестьянин Василий Павлов, он же был и местный столяр, работал на заказ - крестьянские столы, сундуки и шкапики. Ни мельницы, ни маслобойки не было.

Вниз от среднего крестьянства шла беднота различной степени вплоть до безземельных бобылей, не имевших ни кола, ни двора. Эти жизненные неудачники жили "казаками" и "казачками" по зажиточным дворам или уходили главным образом в Рыбное искать себе счастье.

Элементы городской фабричной культуры очень слабо просачивались в тогдашний лесной загородскии край. Одевалось население в домотканое, рубахи и сарафаны шились из крашенины и набойки, кафтаны, армяки - из грубого домашнего сукна, белые балахоны - из холста, шубы и тулупы - из своих овчин. Обувью были лапти и валенки. По рассказам старика Василия Евсеева, большой деревенской сенсацией была покупка сапогов, очевидно, с бурками, молодым мужиком Иваном Ивановым Скоробогатовым. Покупками были платки и кушаки, кумач на праздничные мужские рубахи и на рукава русских рубашек женщин, ситец для нарядных сарафанов, верхний материал для парадных поддёвок.

Самовар был у николаевского солдата Асена да, кажется, у деда Бровиных - Василия Иванова. Баранки были лакомством и обычно привозились с ярмарки как гостинец. Из белой пшеничной муки само население ничего не пекло, употребляя лишь особый низкий сорт ее для начинки ржаных пирогов.

наверх
Образование Загородского прихода.

Может быть, национальной чертой карельского населения являете его религиозность. Даже в настоящее время, когда все религиозные системы, в том числе и православное учение, переживают сильный кризис, наличие религиозного настроения все еще заметно среди карельского населения. Семьдесят же лет тому назад религиозные запросы, очевидно, имели большое значение, и удовлетворение их было насущной потребностью. Население придерживалось господствующей, поддерживаемой правительством, православной церкви, старообрядчества совершенно не было. Лишь можно подметить слабые следы сектантства, как раз свидетельствующие о сильном религиозном настроении населения. У Емельяна Назарова - деда Николая Александрова - жена была хлыстовка, и этот дом еще до девяностых годов поддерживал связь с хлыстами деревни Куничихи.

Приходская церковь была в 12 верстах в селе Раевском. Дорога туда шла через большой казенный лес с низкими заболоченными местами, причем до ближайшего селения - деревни Осташихи - было не менее 8 верст. При таком расстоянии и такой дороге редко приходилось бывать в церкви. Особенно затруднено было сообщение осенью и ранней весной во время распутицы. Несомненно, сильно чувствовалась оторванность от храма. Некоторый корректив вносился тем, что была часовня, но это был именно только корректив. При часовне нет причты, поэтому не бывает систематического богослужения, а у религиозно настроенного человека есть потребность периодически участвовать в общественных религиозных собраниях. Без причты не могут совершаться обряды, а выполнение обрядов, опять - таки, очень существенно для верующего человека.

Понятно, что у наиболее активной и инициативной части населения должна была зародиться мысль о постройке собственного храма. Эта мысль должна была получить поддержку в двух ближайших карельских деревнях Мокшицах и Хабарщине, так же удаленных от своего приходского храма в Сельцах.

Идея о постройке церкви возникла и осуществилась снизу по инициативе самого населения. Ни Раевское, ни Селецкое духовенство не могло быть инициатором. Создание нового прихода сокращало их приходы и тем самым уменьшало доход, да и пастырский уровень и Раевского и Селецкого священников был невысок - оба сильно были подвержены распространенному среди духовенства пороку - пьянству.

Из загородских крестьян особенно много приложили сил по созданию церкви Михаил Савельев и Григорий Васильев. Первый даже получил прозвище "Святугин". Из женской части населения нужно отметить участие в этом деле Авдотьи Ивановны, сестры деда Бровиных. 0на была и сборщицей на постройку храма, и неусыпным агитатором, поддерживавшим население во все время строительства.

Чтобы задача была посильной, можно было думать только о постройке небольшой деревянной церкви. В таком направлении и были поведены хлопоты. В лесничестве выхлопотали отвод делянки, причем нелишне отметить, что делянка была отведена больше чем за 10 верст от Загородья. Трудно сказать, чем был вызван такой отдаленный отвод при наличии казенных лесов около Загородья. Во всяком случае, в этом факте не видно желания облегчить постройку церкви. Лес вывозился самими крестьянами. По словам старика Василия Евсеева, делянка не была использована полностью, так как иногда крестьяне вместо того, чтобы ехать в отведенную делянку рубили лес близ Загородья. Так, по его рассказам, лес для колокольни был вывезен из Кененагушки, отведенной в общий лесной надел Раевской вотчины. Камень для фундамента также вывозился крестьянами бесплатно. На денежные расходы была выхлопотана ссуда, кажется, в 2 тысячи рублей. Насколько само население шло навстречу устройству церкви, подчеркивается тем фактом, что ссуда погашалась аккуратно и была выплачена своевременно.

Церковь была освящена в 1866 году. У населения такое было сильное желание скорее иметь свой храм, что консисторская медлительность в выполнении всяких формальностей производила впечатление сознательного тормоза. Склонны были думать, что есть препятствия со стороны благочинного священника села Костовского. Новый благочинный, сменивший костовского священника, с большим вниманием встретил всякие заявления, получилось впечатление, что благодаря его стараниям ускорено было освящение церкви.

Освящение церкви было большим праздником для села. Василий Евсеев, вспоминая об этом, особенно подчеркивал радостное всеобщее настроение. Все были объединены одной мыслью: дождались своей церкви.

Образовавшийся около церкви приход был небольшим. Основное ядро составляли Загородье, Мокшицы и Хабарщина. Две небольшие русские деревни Коргово и Замелье также принимали участие в постройке церкви и сразу же вошли в состав прихода. Присоединился и выселок из Андреянихи - деревня Фомино. Таким образом, около церкви объединилось около 130 дворов с семьюстами всего населения. Русские деревни Ручки и Ямники присоединились к Загородскому приходу спустя десять лет. Произошло это уже при моем отце.

Первый священник о. Василий Обудовский прослужил около трех лет и в 1869 году ушел, перейдя в с. Скиржи. Его преемник о. Петр Никольский пробыл год с небольшим и при первой же возможности перешел в другой приход. Таким образом, за 4 года сменилось два священника. Очевидно, были нелегкими материальные условия жизни священника в небольшом только что образованном приходе.

наверх
Приезд отца в Загородье.

Небольшой и бедный, закинутый в глухой угол, загородский приход не был привлекательным, поэтому мой отец, семинарист второго разряда, не имевший протекции, живший вдали от духовной консистории, и получил назначение на этот приход. Никто не мог позавидовать этому назначению, но так как отличительной чертой отца была скромность в оценке своих сил и способностей, то, по всей вероятности, не без робости было получено извещение о назначении. Учительство было оставлено. Посвящение было в Твери архиепископом Филофеем 22 ноября по ст. стилю в день св. Михаила Тверского. По принятому обычаю некоторое время после посвящения отец для практики служил в Твери. В Загородье же приехал в декабре после Николы перед святками.

Не без волнения подъезжали в Загородье отец и мать. Что принесет жизнь в глухом лесном углу? Как-то встретит население? Где можно будет устроиться? Первый же день показал, что можно быть спокойным, так как прихожанам не чужды заботы о своем священнике. Не нужно было думать о квартире. Еще при открытии прихода были поставлены два дома для причты: один, побольше, - для священника и другой, поменьше, - для псаломщика.

Дом священника-это небольшая крестьянская изба размером 10 на 10 аршин с четырьмя окнами с фасада, внутри разделенная тесовыми переборками. Налево от двери была отгорожена кухня, направо - горница и темная спальня. Задний угол кухни занимала большая глинобитная русская печь. Горница и спальня обогревались небольшой голландкой. В горнице и в кухне вдоль наружных стен шли широкие деревянные лавки. К избе примыкали большие сени и кладовка, срубленные из круглого леса. Непосредственно за сенями шел светлый двор с хлевом на 2 коровы и несколько голов мелкого скота. Этот небольшой скромным дом должен был произвести неплохое впечатление на отца, выросшего в маленьком домике сельского дьячка, затем пожившего по тесным семинарским квартирам и последнее время жившего на квартире сельского учителя. Но надо полагать и мать не без довольства входила в загородский церковный дом, хотя он и был далеко не похож на талдомский дом её отца. Скромный загородский дом давал возможность начать хозяйство и устройство семейной жизни.

В первые же дни по приезде отца в Загородье активной частью прихожан был устроен сбор хлеба и разных деревенских продуктов, и все это доставлено отцу. Так как в семье отца был годовалый ребенок, то чувствовалась необходимость в корове. При содействии прихожан и это была разрешено. С большим трудом построившие церковь и добившиеся открытия прихода прихожане не могли не заботиться о вновь прибывшем священнике. Насколько было внимательное отношение видно из того, что были приняты меры к обеспечению ржаной соломой, необходимой для постилки на дворе. Чувствовалось, что есть группа, на которую можно опереться. Такая встреча и дальнейшее внимательное отношение со стороны прихожан повели к тому, что отец привязался к Загородью и не думал о переходе в другой приход.

Загородская природа подкрепляла привязанность к месту. Нельзя было не полюбить Мологу - тихую, спокойную летом, быструю, многоводную, широко разлившуюся - весной. Не мог не привлекать весь ландшафт лесного угла. Лес, река, поля - всё много имело привлекательного. Глубоко запечатлевались, и приковывали к себе картины окружающей природы.

Летний вечер. С берегового пригорка открывается вид на реку, пойму и окаймляющий ее лас. Река затихла, в зеркале её поверхности отражаются прибрежные кусты. Изредка гладь воды нарушается всплесками рыбы. Быстро разбегаются круги, и поверхность опять гладка и спокойна. Вдали над озером поднимается небольшой туман. Сосновый бор все становится темнее. Где-то над болотом начинает кричать филин. Его уханье отдается эхом о сосновый бор. Тёмная июльская ночь. Скрипнула дверь у церковной сторожки. Слышны шаги - это сторож делает первый обход церкви. Обошел, начинает бить часы. В ночной тишине хорошо слышно, как за рекой многократное эхо повторяет удары колокола.

Большим плюсом для Загородья было то, что ни в самом селе, ни кругом не было помещиков. Загородье, Мокшицы, Хабарщина, Фомино, Коргово и Замелье были деревни государственных крестьян. Только Ручки и Ямники были помещичьи, но их бывший помещик был за 10 - 12 верст в селе Ворожебском. Впрочем, рядом селом Загородье за рекой на страже "Мертвая заводь" жил лесничий казенных лесов. Для окружающих крестьян это был барин. Так его они и звали, но он не имел никакого отношения ни к церкви, ни к приходу, ни к священнику, т.к. по вероисповедованию был католик, а по национальности поляк, да и характера был замкнутого. Жил, как медведь в берлоге.

В восьми верстах от Загородья в поместье Новое Отрадное жил Кенике, но это был помещик новой формации, не связанный с крепостническими традициями, да и большой связи селом Загородье он не имел.

Не было барина, а значит - и зависимости от него.

В семидесятых годах освободилась место священника в соседнем селе Рыбинском. Часть прихожан сделало предложение отцу перейти к ним, но так как Рыбинское было крупным дворянским гнездом и там жило много старинных дворянских фамилий (Бестужевы-Рюмины, Мальковские, Мельницкие, Нежинские - Ресины), то он, не колеблясь, отказался.

Была еще черта, делавшая привлекательным Загородье - это то, что оно было в стороне от всякого начальства. До исправника было больше ста вёрст, до пристава - не меньше сорока, даже до волостного правления - больше 10 вёрст. А для русского человека всегда было лучше быть подальше от начальства.

Мать также нашла в Загородье то, что желала. Ёй очень хотелось, чтобы там, куда забросит их судьба, были лес и река. Очевидно, матери хотелось, чтобы природа новой родины не была такой унылой, как в Талдоме. На неё, выросшую в большом торговом селе, стоящем на однообразной, лишенной даже маленькой речки, равнине, загородская природа должна была произвести хорошее впечатление. Село на берегу реки многоводной, но спокойной, отлогие холмы, покрытые лесом, рядом с селом вековой сосновый бор, обилие грибов и ягод - все это не могла не привлекать. Спустя З0 лет мать с любовью вспоминала о том, как по утрам до чая ходила за белыми грибами в сосновый бор на горе за ручьем по дороге в Замелье.

наверх
Жизнь отца и матери в Загородье в первые годы.

Жизнь потекла обычным порядком. Нужно было думать о практическом устройстве. На руках уже был сын, и ожидалось рождение другого ребенка. Доход от прихода, несомненно, был очень скромен, и нужно было с большим уменьем вести хозяйство, чтобы оно покрывало основные потребности. Главным организатором хозяйства была мать, выросшая в доме с хорошо налаженным хозяйством. Требовалось не только поставить домашнее хозяйство в узком смысле этого слова, а нужно было думать и о хозяйстве на дворе, поле и огороде. Вызывалось это натуральным укладом жизни, нужно было иметь от своего хозяйства и молочные продукты, и яйца, и мясо, и овощи и муку и даже крупу.

В организации хозяйства отец и мать пошли обычным путем крестьянского хозяйства. Полевое хозяйство было обычным трехпольем с посевом ржи в озимом поле и овса - в яровом. Ячмень не сеяли, очевидно, потому, что в хозяйстве его требовалось немного. Картофель был культурой огородной, и сажали на усадьбе. На самых песчаных, плохо удобренных, местах сеялась гречиха. Льном не занимались, так как эта культура очень трудоемкая, а в хозяйстве свободных рук не было. В способе обработки не было ничего нового, оригинального по сравнению с крестьянским хозяйством.

Не отличалось от крестьянского и скотоводство. Коровы были местной породы, не отличавшиеся большой удойливостью, но зато и не взыскательные на корм. Летом с раннего утра до позднего вечера угоняли их в поле, поэтому от одной дойки до другой проходили от 15 до 18-ти и даже более часов. Дома никакой дачи не полагалось, и даже не поили их. Зимой главным кормом была трясинка - смесь овсяной соломы с сеном, иногда на ночь давалась одна ржаная солома. Так как для поля нужен был навоз, поэтому старались, чтобы на дворе зимовало не меньше, 4-х коров. Кроме того, для мены выкармливалась телка. Обычно коровы телись в феврале - марте, но для того, чтобы на святках не быть без молока, старались, чтобы, по крайней мере, одна корова телилась в филиповке - в декабре - месяце. Молодых телят кололи для себя - одного к Рождеству, другого - к Пасхе. Двух кормили летом до поздней осени, когда их продавали заборщикам. Были заведены и овцы. Эта часть скотоводства давала: шерсть, необходимую на валенную обувь и на грубое сукно для кафтанов, овчин для шуб и тулупов и, наконец, мясо. Обычно от 3-х зимовавших взрослых овец было до 5 ягнят. Кололись ягнята по мере необходимости и первого, но большей частью резали к Петрову дню.

Огородное хозяйство было несколько выше крестьянского. В то время у крестьян обычно в огородах сажался картофель, сеялась конопля, было насколько грядок с луком и брюквой. Огурцы не сажали, морковь и репа не сеялись. Для капусты отводилось особое место посырее и поближе к воде, но обычно и на этих специальных капустниках хороших кочней не вырастало. Должно быть, еще не умели ухаживать за этой культурой. Огород матери по сравнению е крестьянским был значительно культурнее: конечно сажались огурцы, была морковь, репа, свекла, петрушка, лук, была грядка с горохом, сажались и бобы. Надо сказать, что культура капусты также не удавалась, как и у крестьян. Очевидно, мать не могла приноровиться к бедной, песчаной загородской почве.

Полевое хозяйство велось арендаторами, работавшими из доли. Ими производилась своим инвентарем на своих лошадях полная обработка земли и уборка хлебов. Отец давал только семена и удобрение. Таким образом, арендаторы должны были вспахать и забороновать каждое поле столько раз, сколько требовалось каждой культуре, вывезти навоз, произвести посев, сжать хлеб, убрать его и обмолотить. Урожай делился следующим образом: солома, мякина, охвостье целиком шли отцу; возвращались семена, и затем оставшееся зерно делилось пополам. Арендатором был многосемейный двор Клименевых из русской помещичьей деревни Ямников, бывшей на обычном четырёхдесятинном на ревизовскую душу наделе и поэтому ощущавшей недостаток в земле.

В первые годы жизни в Загородье отец и мать не были такими исключительными домоседами, какими помню их. Было заведено знакомство с духовенством ближайших сел. Более прочная связь установилась со священником с. Дымцево о. Николаем Козаревым. Он был почти ровесник отца, разве несколько постарше, такой же скромный, как и отец, без всякого стремления выдвинуться. С духовенством других сел связь как-то не налаживалась. Мешала разница в возрасте. В Раевском, Топальском и Сельцах священники были старики, да к тому же с большой наклонностью к выпивке, а сходиться на этой почве, отец был не склонен.

До поступления старшего сына в духовное училище не было особой необходимости бывать в городе, а для хозяйства нужны были разные покупки, поэтому, естественно, приходилось пользоваться Николо - Теребенскими ярмарками. Ездили к Николе Теребени не только из-за покупок, а также и потому, что среди братии были знакомые и даже родственники отца. Архимандрит о. Арсений Изотов был хорошо знаком с отцом, а сменивший его о. Феофан был даже родственником отца.

Предпринимались и отдельные поездки. Вниз по Мологе за большими лесами Железнинского лесничества в селе Пестове жили родственники. Тамошний священник был женат на племяннице матери. От Загородья до Пестова не менее 50 верст. Несмотря на такое расстояние, была предпринята поездка. Ездили на своей лошади, захватив детей. Эта поездка оставила глубокий след в памяти одного из моих старших братьев, Федора. Четырех - пятилетнего мальчика, каким был Фёдор во время поездки в Пестово, сильно поразила картина векового, дремучего ласа.

Как-то весной ездили на своей лошади в Осташков к Нилу Столбенскому. В этой поездке принимала участие Авдотья Ивановна, старая девица, религиозно настроенная, одна из самых энергичных сборщиц на построение церкви. Она всегда держала связь с домом отца. От Загородья до Осташкова больше двухсот верст, поэтому эта поездка, несомненно, была большим событием.

наверх
Отец как священник.

Религиозные воззрения отца, полученные в патриархальной семье сельского дьячка, были подкреплены школьной средневековой схоластической теософией. Ни Штраус, ни Резан, ни Дарвин, ни Писарев, очевидно, не были знакомы отцу. Он был убежденный христианин православной церкви, не только верующий в бога, но и признающий Иисуса из Назарета сыном Божьим, пострадавшим и воскресшим в третий день по писанию. Во время учительства в Зайцеве, в тетради для записей обративших внимание статей, на поле сделана следующая приписка: "Верую, Господи и исповедую, яко ты еси Христос есть путь истины и живота. Пусть глумятся над сими подобными божественными истинами, а мы должны веровать сердцем и исповедовать устами". Действительно, он и веровал без колебаний. Догматы, сложившиеся на продолжительном пути развития христианства на почве эллинско - восточной теологии и философии, были для него истинами, не вызывающими сомнения. Все "таинства" совершаемые им: крещение, покаяние, причащение и прочие были для него действительными таинствами, поэтому понятна та серьезность, с которой он выполнял их.

Принимая без колебаний учение православной церкви, тем самым отец признавал почитание икон, необходимость соблюдения постов и верил в возможность чудес. Церковный ритуал и почитание икон и были тем моментом, который связывал религиозное воззрение отца с таковым крестьян, его прихожан.

Очутившись в лесной глуши, отец принимал некоторые меры к сохранению своего мировоззрения на том уровне, который дала школа. Он выписывал церковные журналы, между прочим, "Душеполезное чтение" - орган Петербургской Духовной академии, но так как уровень религиозного образования отца был не высок, то он с большой охотой читал популярные церковные журналы, например, "Русского паломника" и "Воскресенье", рассчитанные скорее на пасомых, чем на пастырей. Однако чтение отца носило отрывочный несистематический характер. Поэтому вполне понятно, что ему удалось удержаться на уровне, полученном от школы.

Его воззрение приближалось к воззрениям прихожан. Многолетнее исполнение церковной службы и различных обрядов привело к тому, что его религиозность целиком ушла в эту сторону. Икона, несомненно, была особой святыней, а не просто изображением святого, или какого либо события. Он верил, что через икону таинственными силами может быть оказано то или иное влияние на человека. В этом пункте его воззрение почти полностью приближалось к воззрению прихожан. Говорю "почти", так как полного тождества все-таки не было.

Достаточно вспомнить, как отец рассказывал про одну ямницкую женщину, которая, как-то в зимнюю Николу, с удивлением его спрашивала, почему он пришел с летним, а не с зимним Николаем Угодником. Как известно, праздновались два Николина дня: зимний 6-го декабря по ст. стилю и весной 9-го мая также по ст. стилю. На иконах же изображение Николая Угодника встречалось в двух видах, чаще представляли его как архиепископа в митре, а иногда рисовали, как святителя, с непокрытой головой, кажется, только с евангелием в руках. Старуха и решила, что зимний Николай Угодник - это икона, где святитель представлен в митре ("в шапке" - по словам старухи), а на тот раз отец, очевидно, "ходил" с иконой, изображающей Угодника без митры. Это рассказывал отец с легкой иронией.

Не чужд был отец обычных суеверий. У меня от детства сохранилось воспоминание о следующем случае. Дело было поздней осенью, в преддверии зимы, и, по всей вероятности в 1889-м году, первом после смерти Клани, одной из моих сестер, умершей от скарлатины двух с половиной лет. Мы сидели в горнице за, утренним чаем. Еще не совсем рассвело, но ради экономии лампа уже потушена. Чай, как утренний, так и вечерний, был временем, когда отец и мать обсуждали свои дела, делились виденным и слышанным. На это утро мать рассказывает, что ночью она слышала стук в окно переднего угла и как будто бы в верхнее стекло рамы. А окно в переднем углу было довольно высоко над землей, и взрослый человек руками мог достать только до нижних стекол и то, пожалуй, встав на завалинку, поэтому стук приобрел таинственный характер. Мать вполне была уверена в этом, отец не разуверял её. Но казался ли стук особенным и ему самому? Мне же, восьмилетнему мальчику, казалось, что это стучалась прилетевшая с неба душа Клани.

наверх


На этом запись "Воспоминаний" С. Г. Петровского с чистовой тетради кончается.
Имеется несколько листочков черновиков. Написаны они на бланках "Хладстроя", поэтому можно судить, что воспоминания писались в период работы в "Мясохладстрое", т.е. 1931-1937 гг.


наверх

Перепечатано с черновика.

Я никогда не видел, чтобы отец читал беллетристическое произведение. Мне кажется, что и в более молодые годы он не любил, а может быть, и не знал художественной литературы. Насколько могу судить, в черненьком шкапике были только книги богословско-религиозного характера. Первыми светскими книгами из художественной литературы были десять томиков Пушкина в издании Суворина, выпущенные в 1889-м году. Привезены они старшим братом из Твери. Можно сказать, что отец не интересовался иллюстрированными светскими журналами. Помню только, что в 1890 г была выписана "Родина", очевидно для чтения старших братьев - семинаристов. Почему была выбрана "Родина", а не "Нива", не знаю. Думаю, что выбор был сделан самим отцом без указания со стороны братьев. Возможно, что сказалось влияние рекламы, т.к. "Родина", кроме номера, давала 12 книг романов, картину и разные мелкие приложения, вроде фигур для выпиливания и т.д. Журнал выписывался только один год.

В Загородской библиотеке доселе имеется "Живописное обозрение" за 1883-й год. Выписывалось ли оно отцом или попало как-либо случайно, не знаю. "Нива" за 1883 г, и 84 привезены из Бежецка из магазина Гандилевских.

Отец все время интересовался разными остатками старины и собранные предметы пересылал в Тверской музей, но это не сопровождалось интересом к истории, хотя бы русской. Книг по истории не было, и отец, собирая предметы, шел ощупью в объяснении происхождения их придерживался обычного мнения, связывая их с Литвой или татарским нашествием.

Перечень кратких записок Г.Петровского: "О папстве", "Антихрист", "Какой древний язык", "Вера и наука", "Из церковной истории", "Слово на введение во Храм пресвятой Богородицы", Четырнадцать посланий апостола Павла", "О цене жизни человека" (Эти записи не сохранились).

Сергей Георгиевич Петровский родился 27 июня по ст. ст. 1881 года.

Я был седьмым (если считать Митю, умершего на 5-ом году) сыном. Да, я был не последним ребенком - за мной шли сестры и брат Саня. Это имело большое значение. Братья старше меня были живы. Благодаря этому в семье была та детская среда, которая при некотором руководстве со стороны взрослых создает хорошие условия для воспитания. Само собой закладываются навыки жизни в обществе. Думаю, что именно в семье я получил первые задатки своего социального воспитания. Именно там заложилось сознание необходимости считаться с интересами других и помогать друг другу. В дальнейшем товарищеская среда только это расширила и углубила.



На этом запись "Воспоминаний" С. Г. Петровского заканчивается.


наверх