Дневник и письма. 1910 - 24 января 1911года.

(Фрагменты, выдержки, эпизоды)

Список фрагментов:

  1. Болезнь и смерть мамы. 19. 01. 1910г.
  2. Три крушения.
  3. Вынос плащаницы.
  4. Ночёвка в кабинете одного московского священника.
  5. Посещение Третьяковской галереи.
  6. Переселение в Сибирь.
  7. Поезда с переселенцами.
  8. Дух наживы в Благовещенске.
  9. Быт Молокинского двора.
  10. Воспоминания о Загородье.
  11. Работа у казаков.
  12. Судьба товарищей по лицею.
  13. Папка 1910 - 1911 гг. Бытовые зарисовки. ( Фрагменты писем.)

Фрагмент № 1.


Письмо от 1 января 1910г. Ручки.

Пишу в ручках у Арси. Да, в Ручках, а не в Москве. Там я и не был. В первый день Рождества получил телеграмму и в тот же день с почтовым выехал домой. Все дела по экскурсии сдал товарищу, а сам спешил скорее приехать домой, так как телеграмма слишком глухо говорила о болезни мамы. Вот уже неделя, как дома. Положение мамы чересчур серьёзно: всё время идёт борьба между жизнью и смертью. Да и сейчас нельзя сказать к чему идёт дело. Тут же приходится наблюдать, как всё отражается на Нюте и Поле. Тут ещё Корюгин сообщил, что Арся нуждается в серьёзном отдыхе и жизнь его должна иметь гигиеническую обстановку. При таких фактах приходится вступать в новый год. Всё это навевает тяжёлые мысли. Когда выеду в Петербург, не знаю. Всё будет зависеть от дальнейших событий.

Серёжа.

P. S. Кажется, не написал, чем больна мама. У неё воспаление лёгких.

Из за спешного отъезда из Петербурга забыл попросить Негребецкого зайти в судебную палату и навести справку. С Николаевского вокзала послал открытку с просьбой сообщить московский адрес, но должно быть открытка не застала его, так как не получил от экскурсантов никаких известий.

15 января 1910г.

Завтра, или самое позднее в воскресенье, еду в Петербург. Засиделся в Загородье. Думал, было совсем не приезжать, а просидел больше, чем следует. Близость деревни всегда как - то особенно отражается на мне, настраиваешься на мечтательный лад. Пишу на Бежецк, так как рассчитываю, что ещё не успела уехать в С. П.

Серёжа.
Дневник . 18 февраля, четверг, 11 часов ночи, Лесной, Воронцов переулок.

Быстро бежит время, день мелькает за днём, неделя сменяет неделю…

Не стало мамы, месяц назад схоронили её. Рядом с холмиком Люды вырос новый. Вот она глубокая могила. Только что её вырыли, поднятый песок лежит большой кучей. Пётр с Павлом стараются укрепить одну сторону от обвала: песок под могилою Люды ещё не успел осесть плотно, и понемногу всё обваливается во вновь выкопанную могилу. Не осел же он по тому, что корни берёз сплели в верхнем слое плотную и крепкую сетку, не позволяющую осаживаться вниз верхней массе.

Не стало мамы - 19 января схоронили её. Был серый день, но безветренный. Природа притихла. Ночью был небольшой морозец, и к утру все деревья были разукрашены инеем. На сердце грусть. Как будто бы грустят и берёзы, опустившие свои ветки к земле - иней заставил их погнуться, грустно и небо. Но вот пошёл снежок. Пушистые хлопья причудливой формы, начинают медленно и редко спускаться на землю. Кругом стало ещё однообразнее.

Мы хороним маму. Стоим у свежей могилы, снимаем покров, дают крышку. Накрыли… Конец!

Дневник. 25 февраля, четверг, 1 час дня. 1910г.
(Меняю последовательность чисел, соединяя воспоминания о смерти матери С. П.)
(*Примечание - О. С. Х.)

Поезд пробежал мимо вокзала и остановился у конца платформы. Забрав свои вещи, поспешил выйти на платформу. Нужно найти кучера и взять из багажа гроб. Оказывается, выехала Колобушина. Велел ей готовить лошадь. Вот сторож несёт гроб. Положили на сани, но оказывается, задние перила мешают уложить его как следует. Привязать же нечем. Выезжаем так. Я становлюсь сзади, Колобушина сбоку. Лошадка бежит весёлой рысцой. Облачная не морозная ночь. Пробегают кусты, тянутся поля. Все предметы покрыты мраком и вырисовываются только в общих контурах. Тяжело и на душе: мысль, что везу гроб для мамы, сверлит мозг. Но вот уже спускаемся с горы к ручью. Виден наш дом - во всех окнах огонь. Как будто бы жизнь кипит. Пожалуй, и так, но ведь всё вызвано смертью.

Фрагмент № 2.


Дневник. 18 марта 1910г. 11, 30 утра.

Написал Сане письмо и начал так: "Переживаю сейчас какое-то особое настроение, мне всё кажется, что пережил три крушения. Первое - смерть мамы, разрушение той ценности которую, мне казалось, я имел в личной жизни, и третье - ясное обнаружение ограниченности моих сил". Да, всё моё теперешнее настроение определяется этими тремя фактами. Особенно тяжело, конечно, сказывается то, что мне всё кажется, что Тоня уходит от меня, что я опять стою на границе одиночества. Она сейчас уехала на суд.

Дневник. 20 марта 1910г., 9, 30 утра.

В Кашине сейчас уже около 10 часов утра. Через несколько минут откроется заседание суда. Яркий солнечный весенний день. Как-то страшно думать, что в день зовущий к жизни скажут Тоне: год тюрьмы, год жизни среди каменных стен, почти без солнца, без природы. Не нужно это! Но где же моё хладнокровие? Не я ли говорил, что тюрьма для русского интеллигента есть почти неизбежный элемент жизни?

Телеграмма из Кашина от 20 марта 1910г.
         Телеграф               Телеграмма
В 21-е П. Т. Отделение    (Адрес) Лесное, Воронцов пер.
    Из Кашина                дача Ковалёва Петровскому 
Принята 20 марта 1910    счёт слов       Подана 20 марта
                             9

                   Благополучно
                                           Тоня
Письмо от 22 марта 1910г.

Легкомыслие, как всегда и везде. Скряжин не приехал, а передал наше дело Уманскому. Сначала опечалились таким сюрпризом, когда же увидели этого самого Уманского, так от души были благодарны (по крайней мере, я и Дуня Сем.) Скоряжену за то, что он сам не приехал и поручил защиту Уманскому. Таких лиц я, кажется, никогда не встречала! Да мы все снимались, и сам можешь увидеть, как он хорош даже на мёртвой фотографической карточке.

К защите он приготовился очень хорошо. В речи не было лишних слов, но было много огня и воодушевления. Свидетельские показания были в нашу пользу. Наиболее печальное положение было Андрю, так как на неё прямо указывали, что "она раздавала листки". Мне пришлось сознаться (по совету защитника), что брошюру о сицилийских крестьянах я читала, но признание моё было сказано таким невинным тоном, что вызвало улыбку на лицах судей и всей публики. Выяснилось, что я тогда была несовершеннолетняя…. Чувствовали себя на скамье подсудимых совершенно спокойно, нисколько не думали о том, что нас ждёт (говорю главным образом о себе и Дуне, у Бучковой был довольно понурый вид), а только сидели и любовались своим защитником. По выражению публики "держали себя молодцами". Н. Ал. прослезилась при виде меня (перед судом ещё). Просила, не беспокоится, что она никаких показаний против меня и не делала, что я ведь по своей молодости и неопытности только следовала за Петровскими, которые и являются главными зачинщиками, оставшимися чистенькими. Об этом она не постеснялась заявить и на суде. Да и Мальковский, и пристав (теперь исправник) заявили, что по их "впечатлению всё зло исходило из Сидорковской школы". Вообще все обвинения строились на впечатлениях, а потому и прокурор почти никому не задавал никаких злых вопросов. Речь его была коротка и совсем не убедительна. Поездка в Кашин будет одним из лучших воспоминаний моей жизни. Нахожусь пока под сильным впечатлением от встречи с Уманским, и как - то трудно сосредоточиться на письме. Мне кажется, что до сих пор я ещё никого не любила, и вот только в первый раз полюбила горячо. Эта любовь, конечно, кроме скрытых страданий мне ничего не даст.

Всего доброго!

Тоня

Когда выеду, ещё не решила, но не раньше 25.

Дневник от 25 марта, четверг, 7 часов утра.

Вчера получил письмо от Тони. В это время сидел у меня Фабиан Миронович. Я разорвал конверт, но письмо не достал и продолжал держать его в руке. Фабиан Миронович предложил, было прервать разговор, что бы я мог прочитать письмо. На это я возразил: письмо не важно, можно обождать и при последних словах бросил письмо на стол.

Поступил так не потому, что действительно считал письмо не важным. Нет, мне не хотелось читать его при других.

Но вот Фабиан Миронович ушёл. Достал письмо. Прочитал….

Тоня любит другого….

11ч. 30м. Вечера.

Был в городе и заходил к Лавровой. Хотелось услышать что-нибудь о Тоне, и особенно хотелось узнать, написала ли ей о своём увлечении адвокатом. Просидел почти с час.

Дневник от 30 марта 1910г.

Вчера в понедельник приехала Тоня и рассеяла все мои мрачные мысли. Опять свет впереди.

Фрагменты №№ 3,4,5.


Из письма от 16 апреля 1910г.

... Была в монастыре на выносе плащаницы, и поздно получила твоё письмо. Не сердись на меня. Будь весел и здоров.
Привет всем.

Тоня.
Из письма от 4 мая 1910г. Москва.

Запоздал со своим письмом. Обстоятельства складывались всё так, что или не было времени, или не было подходящей обстановки. Сейчас уже 12 часов ночи и я сижу в кабинете одного московского священника. Этот кабинет отвели мне для ночлега. Только что все разошлись по своим комнатам и, наконец-то, я один. Милая Тоня сотни вёрст разделяют нас, но всё - таки я живу тобой.

... Завтра выезжаем из Москвы. Проедем Тулу, Ряжск, Пензу, Самару и Челябинск. В последнем рассчитываем быть в 8-го в субботу в 1 час дня.

Письмо 5 мая 1910г. Между Тулой и Ряжском.

Утром выехали из Москвы и уже проехали Тулу. 8-го будем в Челябинске. В Иркутск доберёмся 13 утром. Пробудем там 12 часов и двинемся дальше. На месте в Чите будем 14 ночью. Едет нас артель в 5 человек, 4 студента и пятый Алекс. Алексеевич так же студент по привычкам и, пожалуй, по характеру. Кочен (или Коген) нас нагнал в Москве, но он как-то держится особняком. Из остальных: Мамырин чересчур подвижен, даже начинает надоедать; Садовский же, как истый хохол, неподвижно лежит на лавочке. Я же, по обыкновению держусь немного в стороне.

В Москве пробыл два дня. Странствуя по Белокаменной, зашёл и в контору Оссовецких, где служил 5 лет тому назад. Там перемен произошло очень мало. Состав служащих остался почти старый. При виде этих лиц и этой обстановки, в которой идёт их работа, мне становилось жутко при мысли, что бы стало со мной, если бы я не ушёл? И тут же вспомнил, что еду на Амур в качестве регистратора, то тяжёлая дума быстро исчезла. Действительность говорит, что я не только сохранил интеллигентность, но как будто усилил её. Ещё дальше ушёл от Стрелкова, Зомпера и других сослуживцев. Моё горе до сих пор было в том, что я как-то не умел проявлять свою интеллигентность и что до сих пор больше вертелся около книги, а не живого настоящего дела. Мало непосредственно подходил к жизни, всё больше через книгу. Да и район наблюдения был сужен. Теперь же сразу делаю большой прыжок. В эту поездку хочу, хотя бы немного, познакомиться с самыми общими вопросами.

В Москве посетил Третьяковку. За последние пять лет, значительно пополнили отдел новейших картин. Смотрел декадентские произведения. По-прежнему скажу, передвижники куда интереснее.

Мамырин спустился с верхней полки и, по всей вероятности до позднего вечера не будет забираться туда, а это значит то, что всё время будет колобродить и не даст писать.

В Третьяковке долго сидел перед картиной Шишкина "Ржаное поле". О многом говорит она: и о деревне, и о горячем солнечном дне, и вместе с тем о тебе. Преломилось "Жохово" и прошлое пережилось с будущим, бывшее переплелось с мечтой.

Фрагменты №№ 6 и 7.


Письмо от 7 мая 1910г. между Абдулиным и Раевкой.

По-видимому, это письмо последнее в Петербург. Буду писать по такому адресу: ст. Преображенская, Варшавской ж. д. Детский приют, тебе.

Совершенно освоился с жизнью в вагоне. Облюбовал себе уголок, разместился в нём. Гляжу в окно, читаю, пишу письма. На больших станциях выхожу гулять, иногда бегаю за кипятком и тогда превращаюсь в типичного пассажира. На столике стоят два больших букета ландышей. Ландыши твои любимые цветы и возможно, что у тебя на столе стоит букет из них. А затем припоминается та маленькая веточка, присланная тобой в одном из писем весной 1908г., которая в настоящем времени лежит засохшая среди твоих писем.

Погода не благоприятствует нам. Вот уже второй день хмурое небо и изредка идёт дождь. Вчера были интересные виды через Саратовскую губернию. Дорога шла по степи и, всё время параллельно ей тянулись причудливые холмы, поросшие лиственным лесом. У подошвы холмов извивалась речка, а сама степь была изрезана оврагами. Красота ещё больше усиливалась яркостью и разнообразием красок. Зелёные холмы, тёмные и серые обрывы, чёрные полосы распаханных полей, тёмно-зелёные озими. Через Волгу переезжали в десятом часу, а так как здесь нет белых ночей, то было уже темно. Дорога всё время идёт по берегу Волги. Волга широка, но не такова, как я представлял её. Вот проехали 7 вёрст. Сейчас будет мост. После пристани дорога начинает уходить в сторону затем, что бы по небольшой дуге войти на мост. В вагоне у всех какое-то особое настроение. Я стою у открытого окна и мне почему-то жутко. Как будто тревожится и сам поезд, так как, то и дело даёт свистки - это он переезжает подъездные дороги к Волге. Вот ещё свисток. Впереди зелёный огонёк сторожа. Медленно подъезжаем к нему и тихо входим на мост.

Открывается чудный вид на Волгу: вдали ярко блестят электрические фонари Батраков, а на Волге, то там, то сям светятся сторожевые огни на баржах. Волга же блестит своей холодной сталью и, кое-где в ней отражаются обрывки облаков.

Часто я думаю: не мне бы, а тебе следовало бы проделать такое путешествие. Я ведь не замечу и сотую долю того, что бы заметила ты. А лучше бы ехать вместе. Ты бы многое открыла.

Остаюсь твой Серёжа.
Письмо от 8 мая 1910г. На Сибирской дороге, после Челябинска.

Сегодня ночью перевалили через Урал. Первый раз в жизни видел такие чудесные картины. Природа подавляла своей дикой красотой.

В Златоустье набрал открыток, но они в слабой степени передают то, что пришлось видеть.

Сейчас же идут места почти, что полная копия наших загородских. Теперь я могу сказать, что в Загородье очень хорошие места. Это служит лишним стимулом к некоторому упрочнению там.

Товарищи уселись пить чай, а скоро станция, нужно бросить письмо.

Твой Серёжа.
Письмо от 10 мая 1910г. Между Болотной и тайгой.

Пишу на приступке лесенки вагона. Здесь вольготнее, чем в пыльном вагоне. Проезжаем Томскую губернию. Началась равнина, вздутая холмами и изрезанная небольшими оврагами. Здесь весна только в начале - берёза едва - едва распускается, температура стоит высокая. В вагоне духота, пыль, беспощадно собирающаяся всюду. Ни к чему нельзя притронуться, сейчас же нужно мыть руки.

Едем унылыми местами. Холмы, овражки, равнинки, по местам с болотцами - всё это покрыто редким леском, кругом преобладает берёза, кудрявая берёза. Растёт она на просторе, не тянется вверх, как у нас в густом лесу, а свободно раскидывает свои корявые сучья. Изредка на холме покажется деревня, производящее странное впечатление. Они какие-то недостроенные. Виднеются избы с едва-едва набранными крышами. Надворная постройка самая убогая. Глядя на эти постройки, думаю, что они принадлежат переселенцам. Готов обобщить и сказать: строящаяся Сибирь. Всё здесь в периоде созидания. Вот сейчас на разъезде обогнали поезд полный переселенцев. Ведь это едут будущие созидатели Сибири. Да и мы экспидиционеры едем также ради этого процесса творчества.

Впервые появился настоящий лес. На опушке его, по склону оврага раскинулось большое село, ближе к железной дороге, причудливо на зелёном фоне вырисовывается новая деревянная церковь и рядом большой дом. Надо полагать - это школа. Можно бы было учительствовать здесь.

Письмо от 11 мая 1910г. Между Чернореченскоё и Красноярской.

Утро. Часть уже встали и напились чаю. Проснулись Кочен (Коген) и Мамырин и началось обоюдное подтрунивание. Предметом насмешек служит ухаживание за курсистками, едущими в одном из задних вагонов, и за девицами, неопределённого социального положения, едущими в соседнем вагоне второго класса. Коген не прочь бы, выражаясь вульгарно, приударить за пассажирками второго класса, Мамырин же больше ходит в гости к курсисткам. Очевидно, люди начинают скучать.

Едем тайгой. По ту и другую сторону полотна тянется лес, однако не такой лес какого ждал для тайги. И вместо этого лес, производящий впечатление захудалого. Наши казённые леса более величественны. Здешний же таёжный лес напоминает наши помещичьи леса, в которых обыкновенно ценные породы и деревья бывают вырублены. Но красивые места есть и здесь. В самой дикости и угрюмости есть что-то красивое и однообразие нарушается, то речкой, то холмами. Речки вьются зигзагами в низких берегах, вода в них мутная, поэтому поверхность кажется пепельно-серой. Холмы же голые, то покрытые редким лесом. Тайга началась вчера вечером. Когда ехали Томской губернией тянулась равнина, слегка вздутая холмами и изрезанная оврагами. Всё это было крыто редким берёзовым лесом.

Вот уже четвёртый день едем по Сибири. Действительно - это страна будущего. Здесь происходят те процессы, которые должны будут преобразовать Сибирь. Через 10 - 15 лет Сибирь будет неузнаваема. Об этом процессе говорит самый вид деревень. Здесь в тайге их не вижу. Но когда проезжали акмолинскими степями и томской равниной, иногда по сторонам видны были деревни. Иной раз железная дорога проходила, чуть ли не по задворкам. Прежде всего, все эти деревни казались недостроенными. Значительная часть изб стоит, чуть ли не без крыши или с временными. Подворных построек или совсем нет, или они самые жалкие. Очевидно, все эти постройки переселенцев - новосёлов, устраивающихся на новых местах.

А тяга сюда большая. Всё время, начиная с Тулы, чуть ли не на каждой большой станции обгоняли поезда с переселенцами. Едет самый различный народ. Едут малороссы, белорусы, куряне, орловцы, нижегородцы. Не встречал только тверянов. Едет самый различный народ не только по месту своего происхождения, но и по своему хозяйственному положению. Едут бедняки и богатые. Разница только в том, что бедняк едет четвёртым классом по переселенческому тарифу, а хозяйственный мужичок едет пассажирским поездом, и даже плацкартой, он не хочет терять время, да и избегает неудобств пути. Конечно, хозяйственный мужик быстро освоится с Сибирью, скоро устроится там, широко поставит своё хозяйство, раскинув свои распашки на сотню десятин, обзаведясь сельскохозяйственными машинами, доведя количество скота чуть ли не до полсотни. Бедняк же переселенец долго будет тянуть лямку батрака или у сторожила или у богача переселенца. С большим трудом удаётся устроить ему своё хозяйство. А некоторые, не найдя своего счастья в Сибири, поедут обратно в Россию.

Как вольно живётся здесь видно из того, что бросают то, что у нас денег стоит. Всё время, когда проезжали полями, наблюдал груды соломы, брошенные среди поля. Эти омёты образовались за прошлое лето при молотьбе. Затем видел как жгут навоз. А на одном месте проехали через целую вереницу стогов, оставшегося сена. Тайга же поражает своей нетронутостью. И здесь будет к чему приложить руки. Теперь осталось уже немного и до места. Через два дня будет и Иркутск, а затем и Чита. Скоро нужно будет приниматься и за работу. Немного чувствую себя неловко. Всё кажется, что плохо подготовлен, что не справлюсь с предстоящими трудностями, а главное не сумею подметить характерное и заранее наметить определённую сторону жизни, как тему для собственной разработки.

Это письмо направляю в Преображенскую. Вероятно, это будут дни начала твоих занятий с малышами. Новые условия жизни, новая обстановка - всё это, несомненно, внесло и внесёт ещё много нового в твою жизнь. И ты, конечно, сумеешь взять всё, что можно. Пиши подробно о своей новой жизни.

Остаюсь твой Серёжа.

Фрагмент №8.


Письмо брату Арсе от 12 июня 1910г. Благовещенск.

Пишу урывками. Отъезд совсем на носу. За три недели прибытия в Благовещенске успел присмотреться к нему. Это Амурская область в миниатюре. На нём лежат следы экстенсивного хозяйства, причём не старого натурального хозяйства, а нового с большим применением капитала. Город растянулся по Амуру более чем на 7 вёрст и всё это как будто бы застроено. Почти на каждом номере стоят домики (положим номера-то большие). Зато обычный тип дома - это одноэтажный дом в 4 окна. Но Благовещенский обыватель - не обыватель старого города "Глупова" - он из всего стремится выжать доход, поэтому на дворе у себя строит флигеля и сдаёт их за хорошую плату. Видел картину Петропавловского. Ничего особенного не представляет, а плата в месяц 100 рублей. Пока обывателя оставляю в стороне. Город занял такую площадь, что городскому управлению не сладить с нею. Улицы не вымощены, освещение хотя и электрическое, но довольно слабое. Водопровода нет (пока только существует проект), канализации, конечно и в помине нет. Ясно, что улицы имеют вид провинциального уездного города. На дороге или пыль или грязь, по бокам канавы, по местам с застоявшейся зловонной водой, деревянные тротуары и в довершение сходства тут же разгуливают свиньи, коровы и ослы.

Продолжение письма 15 июня 1910г.

Мне хотелось подчеркнуть одну сторону здешней жизни, а именно: погоню за наживой, которая царит здесь. Многих манит золото. Знаю, например, что один прииск принадлежит компании, состоящей из заведующего по переселенческим районам, председателя казённой палаты, начальника женской гимназии. Затем железная дорога даёт наживу. Река Амур точно так же служит ареной афёр. И, наконец, земля. В стремлении к наживе идёт хищничество. Хищнически эксплуатируются золотые прииски, и хищнически обрабатывает землю здешний молоканин. Весь Благовещенск пропитан такой хищнической атмосферой. Это хищничество стоит рядом с вольным широким размахом. Делаю эту беглую характеристику потому, что ты как будто бы был, не прочь перекочевать "на Амур". Устроиться здесь учителем легко, но из-за одного учительства не стоит семь вёрст кисель хлебать.

Пиши, как идут твои дела, обо всём, что творится в Загородье. Я получил только одно Нютино письмо. Интересно знать даже простые мелочи. Привет Варе и малышам.

Остаюсь Серёжа.

Фрагмент №9.


Письмо 11 августа 1910г.

Мы в Андреевке. Вещи сложены, с ямщиком произведён расчёт. Дожидаемся новых подвод. Посылать за старостой не пришлось, встретили его на деревне - около сельской. Осведомившись, будем ли ночевать или едем дальше, предупредительно объявил, что сейчас же будут поданы лошади: пара земских и пара обывательских. Вечер. Солнышко село. На улице заметно, что праздничный вечер. По местам стали группы разговаривающих мужиков. Откуда-то доносится особое пение, с каким то шумом, как будто от топота ног. Местами на молоканском дворе, любуясь там довольством, которое смотрит из каждого угла. Прежде всего самый дом по своим размерам, устройству и обстановке далёк от наших крестьянских изб. У нас в таких домах живут священники средней руки. Несколько больших светлых комнат, крашеные полы, обои, на стенах часы, зеркала и неизбежные фотографические карточки.

На дворе всевозможные службы: большой амбар крытый оцинкованным железом, навес для телег и орудий, затем ещё какие-то постройки. Тут же, прямо под открытым небом стоят "машины": молотилка, жнейка - самовязка и жнейка простая.

Пригнали овец. На двор вбежало целое стадо курдючных овец, на длинных ногах и с длинной шеей. Выбежала хозяйская девочка и поспешила загнать их в баз. Базами называются, загороди, в которых стоит скотина зимой и летом. Устройство их самое элементарное. Нужная площадь обнесена изгородью, никаких стен и никакой крыши.

На крылечке появилась хозяйка, пожилая женщина лет пятидесяти. Одета в тёмное платье сшитое, со вкусом. Причёска на голове совсем не деревенская, да и лицо интеллигентное. Мне кажется я где - то видел даму очень похожую на эту молоканку. Вступаем в разговор. Она, между прочим, обращает наше внимание на шум, объясняя, что недалеко от земской происходит радение духоборов… Мы решили побывать там. Радение происходило в простом крестьянском доме, довольно просторном, опять таки с несколькими комнатами. Самоё действие совершалось в самой большой комнате, по стенам её стояли скамейки…

(*эпизод обрывается, развития темы нет.)

Фрагмент №10.


15 августа 1910г. (продолжение письма)

Как видишь, особо ясного представления о семейной жизни у меня нет. Что-то намечается и только. Но мои настроения беспочвенны. На глазах есть один пример - это Никольские. Но возвращусь к начатому. Пока студент моё материальное положение в высшей степени шаткое. По окончании института оно становится прочнее и только - об обеспеченности и речи быть не может. Возможно, что сгущаю краски. Беден я теперь, беден буду и после. Однако не могу и не хочу сказать себе: не люби, тебе нельзя любить! Я не искал любви, она пришла незаметно. Пришла и радость принесла. Зачем же буду гнать её? Теперь сам собой выдвигается вопрос о наследственности. Для меня не совсем понятна категоричность уверения, что наследственность с твоей стороны не обещает ничего хорошего. Между прочим, в Завитинской волости в деревне Ново - Георгиевке встретил крестьян переселившихся из Могилёвской губернии Климовицкого уезда, бывших крепостных Голынского, крупного помещика в уезде. Пробовал, было расспросить их о господах, но дальше старика барина, при котором выпускали на волю, ничего рассказать не могли. Беседовал об этом на сходе после работ. Затем уже в хате с писарем доделывая бланк. Тут же около стола толпились любопытные. Смеркалось, горела свеча. Тороплюсь нужно ехать в соседнюю деревню. К столу, через любопытных пробирается старик, довольно уже дряхлый, здоровается. Я думаю, вот сейчас начнёт рассказывать о своём барине. Нет, стоит и смотрит. Я продолжаю работу, хочется поскорее закончить её. Увлёкся и забыл про старика. Вспомнил только уже дорогой. И подумалось мне: да не приходил ли старик посмотреть на своего барина. Дело в том, что крестьяне были удивлены моим тщательным расспросом про их помещика. Кое-кто быстро сделал предположение, что я из рода Голынских. Я со своей стороны не подтверждал, ни опровергал их предположения. Очевидно молва, что питерский барин (т. е. я) из рода Голынских, быстро разнеслась по деревне. И вот старик видевший крепостное право, может даже бывший в дворне, пришёл взглянуть на "молодого барина". А я его и опустилиз виду. Вот с ним то нужно было побеседовать, может быть и припомнил бы кое-что из более отдалённого прошлого.

Прости за такое длинное отступление. Почему это наследственность с твоей стороны не обещает ничего хорошего? Неужели по одному тому, что в тебе есть княжеская кровь? По-моему не следует брать только одну сторону. По наследству передаётся не только дурное, но и хорошее. А разве ваша семья не может похвастаться талантами? Дворянство повинно не в одном худом. Склонен думать, что твоя художественная душа носит следы не одного поколения. Затем, красота формы (а что ты красива, то ведь признавал и дядя - Шурин отец) может быть то тоже дворянское наследство.

Вот я, кажется, дело совсем другого рода! По линии отца ни талантов, ни красоты, ни здоровья. По линии матери - не знаю.

Приходиться отправлять письмо не законченным. Завтра уезжаю до 5-го или 10 октября в Красноярскую волость. Оканчиваю её, вернусь в Благовещенск затем, что бы спускаясь вниз по Амуру заняться обследованием казаков. На последней работе придётся задержаться до первых чисел ноября и возвращаться домой уже через Харбин. Таким образом, буду в Петербурге не раньше декабря. Адрес прежний для писем, отправленных до 20 сентября. Следующие по адресу: Хабаровск. Приморской волости. До востребования.

Остаюсь Серёжа.

Фрагмент №11.


Рабочий дневник от 22 октября 1910г. Введеновка.

Работал у казаков. Вчера закончил первый хутор. Был в Ключах. Там казаки - старожилы, выходцы из Забайкалья. Некоторые живут сытно. Имеют лошади более 10, рогатого скота больше 20, 70 - 80 хоз. Десятин.

У настоящего казака чувствуется особый гонор. Сказалось это, когда речь зашла про школу. Дело в том, что казакам самим всецело приходится содержать школу: платить жалование учителю, покупать учебники и учебные принадлежности, отеплять и т. д. Хутор небольшой - всего 47 дворов. Понятно, что всё это ложится на сообщество тяжёлым бременем. "Но что же делать", - говорят мне выборные, "Мы казаки, нельзя быть не грамотными, совестно перед крестьянами".

Рабочий дневник 1 ноября 1910 г. Винниковский.

Почти конец работе - два хутора и маршрут закончен. Да уже и пора! Зима стоит совсем. Сейчас уже приехал на санях. С замиранием сердца еду в Петербург. Всё кажется, что моя работа никуда не годится. Ну, что же! Буду вести маленькую, скромную жизнь.

Фрагмент №12.


Письмо от 8 января 1911 г. Санкт- Петербург. (без обращения).

Эти дни настроение не важное. Очевидно, общий тон создан предстоящим экзаменом. Сейчас злюсь не из-за того, что пойдёшь на какой-то экзамен, и на нём будешь плавать. Меня злит сила "экономического фактора" в жизни человека. Вот уже третий вечер у моих хозяев происходят пререкания из-за какой-то маленькой суммы, перерасходованной хозяйкой. А вот ещё. Вчера на Большом встретил Антипова, товарища по семинарии и по Ярославскому лицею. Состоит в помощниках присяжного поверенного и с виду заметно, что не процветает, а главное чувствуется, что человек выучился рассчитывать, что выгодно и что нет. От него узнал, что другой товарищ околачивается около крестьянского банка и ждёт места как манны небесной. Невольно вспомнились Никольский и Миша Михель. Факты того же характера. Конечно, своим наблюдением с Антиповым не поделился. Не стоило. А тоска закралась. Весь вечер было не по себе. "С печалью на челе" явился в бюро. Это заметил Борис Глебович (сижу с ним за одним столом). Он заметил: "Что. Опять ночь не спали, к экзамену готовились?" На это возразил, сказав, что дело с экзаменом покончено, так как много не прочитано, и поэтому экзаменоваться не буду. Он запротестовал, заставил уйти из бюро. И теперь, у меня нет возможности, к отступлению. Придётся идти экзаменоваться.

Папка 1910 - 1911 гг. Бытовые зарисовки. ( Фрагменты писем.)


23. 5. 1910.

Из окна каюты смотрю на правый берег Амура - это уже Китайская империя. Но самих китайцев почти не видно. Всё время тянуться горы, покрытые лесом, и никаких признаков жилья. Только вот вчера, напротив Игнашинской станции видно было строящееся поселение, да и сегодня напротив Албазина стояло несколько изб. Очевидно, что-то мешало китайцам селиться здесь. Прежде всего, сама природа выглядит сурово. Мне всё кажется, что здесь в горах почти нет места для земледелия. Конечно, это играло свою роль, но все-таки почти полное отсутствие китайского жилья этим объяснить нельзя. Суровая природа не могла бы остановить переселение из переполненного Китая. Мешали русские. До боксёрского восстания (до 1900 г.) по берегу были городки и поселения. Русские, хотя и пользовались правым берегом, но платили аренду. В боксёрское же восстание здесь творилось что - то ужасное. Деревни выжигались, а китайцы изгонялись. После этого года русские смотрели на правый берег как на свой, да и китайцы склонны были считать его русским. Японская война положение изменила. Китаец воспрянул духом. Считает Маньчжурию своей и не пускает русских на свой берег, даже за плату. К этому вопросу поближе придётся подойти во время работы, когда будем иметь дело с побережными селениями.

5. 6. 1910.

Вчера вечером сидел дома и вычерчивал карточку урожайности. Карточка уже подходила к концу… раздаётся необыкновенно энергичный звонок. Это не наши, а почтальон. Быстро спешу к двери, но письма мне нет. Пришлось снова усесться за работу. Пришёл Мамырин и стал звать пойти к Поповым, пить затурок - чай, приготовленный по забайкальски. Работа подходила к концу, а часть вечера уже была впереди. Я согласился и обещал, захвативши карточку, придти к ним в номера, что бы уже вместе поехать на Семинарскую улицу.

Там настроение у меня совсем испортилось, но уйти, незаметно не удалось. Впрочем, под конец я уже не раскаивался о том, что остался. Сидели в саду, и это позволяло держаться в стороне, ходить по дорожке или сидеть на скамеечке. В конце вечера пела, бывшая там, учительница с приисков. Голос у неё, хотя и несильный, но не дурной. Пела она хорошо, по крайней мере. Такое впечатление осталось у меня. Пела грустные песни, как раз по моему настроению. Сидел в стороне, и слушал, и мысленно был у тебя. Мне хотелось представить, как проводишь эту лунную ночь. Затем припомнилось Пирогово. Ещё в ту ночь рвал фиалки. Сказали ли они что-либо тебе. Это мой любимый цветок. Он сильнее пахнет ландыша - твоего цветка. Не говорит ли эта разница об особенностях наших натур.

13. 6. 1910.

К Поповым пришли поздно, около 10 часов. Софья Алексеевна. Младшая Попова, пела под аккомпанемент пианино. Все тихо. Задумчиво сидели на диване и креслах. В окно было видно, как луна то проглядывала из-за обрывков тучи, то скрывалась, из сада доносился шелест листьев. Я неподвижно сидел в кресле и, мне думалось: не нужно ли тебе начать учиться музыке.

3. 7. 1910.

Первая деревня, в которую я и Чемоданов приехали, отстоит от Благовещенска в 7 верстах - это Владимировка. Я ехал за старшего и немного волновался. Сильно беспокоило - сумею ли повести себя с сельскими властями и крестьянами. Поставить дело с самого начала очень важная вещь от этого зависит дальнейший ход. Приходиться отрывать население от обычных занятий, врываться чуть ли не в личную жизнь. И всё в силу, какого то "высочайшего повеления". В сущности, у нас нет права настаивать на том, что бы крестьянин шёл к нам тогда, когда мы его потребуем, и что бы давал нужные сведения. В крайнем случае, можно подвергнуть его приводу, но никак нельзя заставить говорить его то, что нужно. Поэтому очень важно, что бы всё шло гладко. Не нужен начальнический тон, не нужно и панибратство. По дороге во Владимировку боялся, что не сумею поставить себя в надлежащую плоскость. Но как-то всё вышло хорошо. Разыскали старосту, тут же натолкнулись на десятника. Он провёл нас на отведённую квартиру. Разместили вещи и направились в сельское правление, так как нужно было до приезда Серг. Порф. Составить список и подготовить материал. Вся трудность и заключалась в первых шагах. Из сельского управления, из окна, было видно, что мы подходим. Там, конечно, приготовились. При нашем же приходе все встали - около стола писарь, тут же староста, а по стенам крестьяне. Я поздоровался, не подавая руки, прошёл к столу, хотя сильно тянуло поздороваться со всеми за руку (в тактическом отношении, кажется, ошибки не сделал), подошёл к столу положил на него портфель, сел и уже после этого, обращаясь к писарю, пригласил его сесть, а так же и остальных. Чемоданов же был в стороне и имел вид моего подчинённого. Писарь, конечно, не смотря на моё предложение сесть, продолжал стоять. После небольшой паузы приступил к изложению того, что нам нужно. Всё излагал в виде требований. Работа началась без всяких затруднений.

9. 7. 1910.

Живу так: целый день перед глазами карточка и мужик.

3. 9. 1910.

Майериха уже позади. Нехорошее впечатление осталось от неё. Это деревня без будущего. Значительная часть хозяев, прежде чем устроиться в ней, жила на приисках. Попали они на это место из-за ссуды. Ссуда, конечно в прок не пошла - прожили и пропили. А пьют они сильно. Был там полных два дня, и оба дня по деревне ходили пьяные. В первый же день пьяных было чересчур много. Около земской стоял сильный шум, слышно было, как ссорились, и как за тем, затеялась драка.

Работа шла вяло. Народ подходил медленно, очень много пришло баб.

Вечером, уже после ужина, завязал разговор с хозяином квартиры. Говорили о том, о сём, затем перешли к вере, и тут пришлось пустить в ход все свои слабые астрономические познания. Старался показать, что земля шар и что от этого происходит смена дня и ночи.

14. 9. 1910.

Сегодняшний день провёл в Суратеевке. Пожалуй, особенного дела в Переселенческом управлении и не было, однако решил несколько подзадержаться: хотел познакомиться с чиновниками, ведающими переселением, а главное уловить хотя бы обрывок тех взглядов, с которыми они подходят к своему делу. В этом отношении Гулюк, суражевский подрайонный, оказался не совсем подходящим субъектом. Это человек, несколько выбитый из колеи семейным несчастьем - у него шесть лет тому назад в один день умерли жена и маленький сын. Затем он чересчур уж много видел тёмных пятен в переселенческом деле и находится под их впечатлением. По его словам ссуду переселенцы пропивают, устроить хозяйство не стараются, живут спустя рукава, и не прочь сплутовать и смошенничать.

22. 12. 1910.

Ты только что была здесь, курила, облокотившись на этот стол, и ушла всего какой-либо час тому назад, а я вот пишу тебе письмо.

24. 1. 1911.

Тоня была у меня почти сутки…. Прочитали роман Нагродской "Гнев Дианны". Всё это никогда не забуду.

Между прочим, узнал, что моё предположение об увлечении Канатчиковым оказалось до известной степени соответствующее действительности. Когда услышал об этом от самой Тони, то ничего болезненного не шевельнулось во мне. Прежде всего, действительность говорит о любви Тони ко мне, а затем я сжился с "теорией увлечений".

Коалиционный комитет высказался за забастовку. Вторая половина недели будет полна событий.